Я оглядываюсь в поисках одежды. Ничего. Ни штанов, ни рубашки, ни куртки.
Открываю книжицу в кожаном чехле и обнаруживаю, что внутри — паспорт гражданина Советского Союза.
На меня смотрит молодой паренёк, почти мальчишка, с серьёзным, настороженным взглядом. Коротко подстрижен, в пиджаке, при галстуке.
Под надписью каллиграфическим почерком чёрными чернилами выведено:
Фамилия: Кириллов
Имя: Алексей
Отчество: Нилович
Я фыркаю.
— Это что, розыгрыш? — говорю я вслух. — Паспорт из банка приколов?
Я смотрю на следующую страницу. Место рождения — город моего детства. Дата рождения — 14 мая… 1969 года.
— Ха-ха, смешно, конечно.
Даже есть графа «Национальность», в которой указано, что я: русский. Я закрываю паспорт и плашмя кидаю его на кровать.
— Это какой-то квест? — спрашиваю я себя. — Меня разыгрывают? Кто-то нанял эту женщину, снял номер, отпечатал паспорт? Здорово придумано.
Стараюсь усмехнуться, но в душе ощущается тревога. Что-то я не помню, чтобы соглашался на это развлечение.
Я абсолютно уверен, что никому из моих знакомых не пришло бы в голову заказать мне подобное.
Нужно умыться, одеться и отправляться на поиски тех, кто всё это устроил.
Я прохожу в санузел, отворяю маленькую дверь справа от входа — и замираю на пороге.
Всё какое-то… новое, но с дизайном из семидесятых прошлого века.
Стены выложены квадратной белой плиткой.
На полу — что-то типа метлахской плитки, вытертой до блеска в центре.
Видна дорожка, по которой чаще всего ступали ноги.
Умывальник, над ним смеситель с длинным носиком и двумя отдельными вентилями.
Рядом с умывальником — поддон. На стене — душевая лейка на длинном гибком шланге.
Я таких санузлов даже в старых фильмах не видел.
Но не эта полуантикварная обстановка меня жутко пугает. Дело в том, что я вижу в отражении зеркала другого человека.
Там не я.
Я хочу кричать, но не могу.
Из отражения на меня пялится парень лет восемнадцати — двадцати, больше похожий на того, чью фотографию я видел в паспорте.
Я провожу рукой по лицу. Гладкая кожа, нет щетины. Я касаюсь ладонью макушки — волосы густые, тёмные, без единой седой пряди. Я смотрю на кисти — они кажутся мельче, чем я помню, пальцы тоньше.
На левой руке отсутствует шрам, который я получил в детстве, напоровшись на жестяной лист на крыше.
Внутри меня что-то обрывается.
— Нет, — говорю я, но из горла выходит только сиплое рычание. — Нет, нет, нет!
Я отступаю от умывальника, пятясь назад.
Снова беру паспорт с кровати. Раскрываю. Место рождения — город моего детства. Дата рождения — 14 мая… 1969 года.
Примерно шестьдесят лет назад?
Как такое возможно? Ничего не соображаю, голова идёт кругом.
Бросаюсь к окну, тяну шнурок, поднимающий жалюзи вверх. В глаза бьёт яркий, слепящий, солнечный свет.
Я не чувствую ничего, кроме ужаса, который разливается внутри меня. Он заполняет грудь, поднимается к горлу, будто не даёт дышать.
Я смотрю на свои руки и вижу мелкую противную дрожь.
Бросаю взгляд в окно. За ним — город Москва.
Но она другая…
Понимаю, что это не квест.
Это не шутка. Я вчера не нажрался, а захлебнулся в реке, пошёл ко дну!
И теперь я здесь. Комната начинает плыть перед глазами.
Москва за окном чужая. По тротуару идут редкие прохожие.
Узнаю очертания стадиона «Лужники» — он стоит там же, где и всегда, но без купола.
Прямо напротив окон — железная дорога. Пути тянутся вдоль гостиницы, и по ним идёт поезд.
Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.
Поезд тащится медленно, почти беззвучно, и я слышу только мерный стук колёс.
По дороге едет допотопный самосвал МАЗ.
Рядом — «Жигули», «Москвич». Никаких иномарок. Никакого Третьего кольца. Вместо него — пустое пространство.
Слышу гудок тепловоза.
Я не узнаю этот мир, но понимаю, что это всё — настоящее.
Люди. Машины. Поезд.
Здесь должен быть другой ритм! Москва за окном какая-то сонная, ленивая, неторопливая.
Но так не бывает!
Каждый гражданин России знает, что Москва — сумасшедший город, с вечно бегущими жителями и гостями столицы, стремящимися во все направления вселенной и одновременно в никуда.
Движение в столице не прекращается ни на мгновение.
Здесь должны летать электрички МЦД!
Может, всё это снится? Закрываю глаза. Открываю. Ничего не меняется. Поезд всё так же тащится по рельсам, и стук колёс отдаётся в ушах.
Я вспоминаю Верховенского. Его мерзкую улыбку. То, как он радостно помахал мне рукой, когда я захлёбывался водой.
— Я не должен был выжить, — шепчу я. — Я утонул…
Обхватываю голову, сажусь на стул и пытаюсь думать. Надо найти одежду.
Дежурная сказала — завтрак с семи утра. Сколько сейчас времени? Где мой телефон?
Ищу глазами. Ах да… Тут, верно, нет телефонов.
Хорошо, какой сегодня день? Меня осеняет! Радио!
Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.
Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос.
— … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…
Тягучая музыка заполняет номер.
Терпеть не могу классическую музыку. Она навевает тоску и вызывает головную боль.
Но сейчас — я не узнаю себя. Я реально слушаю. У меня мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.
Или всё это мне кажется?
Мне почему-то становится себя очень жаль. По щеке течёт слеза. Музыка звучит очень-очень драматично!
Рахманинов помог мне всё понять!
Мне жаль себя, потому что кажется, что я сошёл с ума!
Дежурная по этажу — никакая не служащая отеля «Юность», а дежурная медсестра в психушке.
Да-да, именно так. Моё сознание отказывается верить, что я в дурке!
Поэтому-то мой больной разум и рисует мне картинку того, что я вернулся в юность, в тело этого пацана.
Вот это я попал… Вот попал так попал, полная жопа!
Паспорт снова попадается на глаза, меня накрывает волна гнева, отшвыриваю его в сторону, и он улетает куда-то за кровать.
Выключаю радио. Тишина помогает сосредоточиться.
Ну, ладно. Дурка так дурка. Я вытираю слёзы и беру себя в руки.
Встаю с кровати. Иду в санузел. Нужно умыться и почистить зубы.
Не худа без добра. Зато в дурке можно выспаться и на работу не нужно ездить.
Трёхразовое питание, приятное окружение… Я уже представляю, как буду спрашивать Наполеона, почему он не женился на своей бабе Жозефине.
Ни пасты, ни зубной щётки я, конечно, не нахожу. Нет и полотенца с халатом. Ну правильно, это вам не отель «Националь», господин Кириллов.
Горячей воды тоже нет.
Вытираю руки о простынь.
Отправляюсь на поиски одежды. Подхожу в коридорчике к платяному шкафу, открываю — но меня ожидает разочарование. Шкафчик абсолютно пуст.
Блин!
Неужели я совсем без одежды?
Хотя бы больничную пижаму в психушке должны выделить?
Под кроватью обнаруживаются кеды с носками и кожаный чемодан!
Тёмно-коричневый кофр из кожи на молнии.
В детстве у моих родителей был точно такой же. Тяжёлый, громоздкий, пахнущий пылью.
В последний раз я его видел, когда отец перевозил в нём книги на дачу во время ремонта, а потом он там так и остался.
На верхней части кофра — две широкие ременные стяжки, которые проходят через хромированные пряжки.
Чёрная пластмассовая ручка на металлическом основании. Я вытягиваю чемодан из-под кровати и торопливо раскрываю.
Провожу рукой по поверхности — зернистая, с едва заметной фактурой, похожей на растрескавшуюся землю.
Нажимаю на замки. Один за другим раздаются металлические щелчки. Вытаскиваю пряжки из скоб, откидываю крышку чемодана.
Внутри — одежда. Сложенная стопкой, аккуратно, как будто кто-то готовил этот чемодан специально для меня.
