На сцену выбегает гипнотизёр, делает пассы перед публикой. Внушает!
— Вам нравится!.. Вам всё это очень нравится!.. И вы аплодируете!..
Зрители с закрытыми глазами ритмично хлопают.
Иван Кириллович разыскал на антресолях отцовский сундучок, обклеенный изнутри выцветшими вырезками из газет и журналов, принёс его в кабинет и долго смотрел на фотографию наркома Фрунзе: батя шил сапоги прославленному полководцу и очень гордился этим. В сундучке хранился полный набор сапожных инструментов, словно отец позаботился снабдить сына всем необходимым именно для данного случая.
Заглянула жена.
— Звонят из Главка. Там совещание. Ты обещал быть.
— Извинись, скажи занят.
Скачко вырвал из пола паркетину, кликнул дочь и приказал:
— Бери скальпель и стругай гвозди.
— Почему из паркета?
— Нужна берёза, посмотрим, какой из тебя хирург!
В кухне кипело и булькало какое-то варево. Лежал рулон кожи, валялись куски воска, мотки лески, ниток, шпагатов.
Тёща принесла в кабинет канистру.
— Зачем тебе керосин?
— Для «Интервидения»!
Снова заглянула жена.
— Опять звонили. Они интересуются, чем ты занят?
— Сучу дратву. Так и передай!
Концерт продолжается. Цезарь и Капа солируют:
— Я как-то раз болел себе жестоко…
— Был у него большой обмен веществ.
— В постели провалялся очень долго…
— Потом лечили кальцексом его…
— Ну как у вас дела насчёт картошки?
— Насчёт картошки?
— Насчёт картошки!
— Она у нас становится на ножки.
— Я очень счастлив и рад за вас!
Михалевич уже не уходит со сцены и беспрерывно делает пассы, держа зрителей под гипнозом. Смотрит на часы.
— Они спят уже сорок минут, — сообщает он Цезарю.
— Не давайте им проснуться — будет катастрофа!
Север, юг, восток и запад,
Север, юг, восток и запад,
Ах, ах, ах, ах!
Ах, ах, ах, ах!
Непослушная колодка выскальзывала из рук, игла сопротивлялась, шило во что бы то ни стало стремилось вонзиться в палец. Пальцы Генерального директора были исколоты и исцарапаны, приходилось непрестанно бинтовать их. Можно было подумать, что Иван Кириллович работает в белых перчатках.
В гостиной гремел магнитофон — дочь веселилась с приятелями, а он упрямо стучал молотком, заглушая твисты и шейки, он вгонял в подошвы гвозди с такой весёлой отчаянностью, словно с каждым забитым гвоздём сбрасывал со своих плеч годы прожитой до того жизни: годы директорства, института, армии…
Периодически сверял своё изделие с чертежом, выполненным при помощи лекал на миллиметровке.
…Мы оба зло бичуем недостатки…
Мы бьём не в глаз, а разбиваем бровь…
Мы сорняки вдвоём уничтожаем…
Культуру в массы мы себе несём…
Ансамбль «Одесской песни и пляски» — на последнем издыхании.
У Тихона от обилия ударов уже погнулись монтировочные ключи. У Жоры губы опухли и напоминают две сардельки. Люсик вместо колоратуры издаёт бульканье. У Стёпы от перетренировки мышцы вздулись, как у тяжелоатлета. Девушки, исполняя канкан, подтягивают ноги при помощи рук. Коста поднимает и опускает козырёк, который отломился от фуражки.
— Вам нравится. Вам всё это нравится! — продолжает убеждать зрителей гипнотизёр. Потом бросает Цезарю: — Вы бы хоть поменяли репертуар!
— Дедушка больше ничего не знал, — грустно признаётся Цезарь и с настойчивостью маньяка продолжает допытываться у Капы:
— Ну, как у вас дела насчёт картошки?
— Насчёт картошки?
— Насчёт картошки?
— Она у нас становится на ножки, — хрипит Капа и, обессиленная, опускается на пол.
Зрители начинают просыпаться, потягиваться… Кое-кто уже открыл глаза. Назревает скандал.
И вдруг звучит песня:
Идём, идём, весёлые подруги,
Страна, как мать, зовёт и любит нас.
Везде нужны заботливые руки
И наш хозяйский, добрый женский глаз.
По проходу зала на сцену во главе с Глебом марширует ансамбль старушек.
— Будите зрителей! — командует Глеб. — Концерт продолжается!
Старушки, выстроившись в шеренгу, прикрывают отступление измученных исполнителей «Одесских песен и плясок».
— А ну-ка, девушки! А ну, красавицы!.. — подзадоривает их Глеб, и хор дружно отвечает ему:
Пускай поёт о нас страна!
И звонкой песнею
Пускай прославятся
Среди героев наши имена!
Окончательно проснувшиеся зрители громом оваций приветствуют исполнительниц.
Утро. Скачко спит в кабинете на диване. Рука его, свесившись во сне, нежно поглаживает прохладные и скользкие голенища сапог. В кабинет заглядывают жена и дочь.
— Ого! — Лариса увидела сапоги и стала их рассматривать. — Как настоящие! Папа, а ты сумеешь сделать мне на шпильках?
Концерт давно закончился, зрители разошлись. У входа поджидают артистов три старых автомобиля и не менее старенький автобус, на котором приехали старушки.
Появляются участники концерта.
— Мы будем выступать в каждом городе, — сообщает Глеб Цезарю. — А заработок — в вашу пользу. Так решили мои девочки. Они будут сопровождать нас до Габрово.
— Спасибо! — Цезарь тронут и растерян. — Но… у нас ведь автопробег старых автомобилей…
— А это что, новорождённый? — произносит мрачный завклубом, ударяет ногой по автобусу и — от того отваливается стена — автобус становится достойным участником автопробега.
У въезда в город Этрополе — вереница остановленных машин. Толпа водителей — жестикулируют, возмущаются, смеются.
— В чём дело? — спрашивает Цезарь.
— Таможня.
Наши путешественники вышли из машин, удивляются:
— Разве мы на границе?
Возвращается Цезарь с декларациями.
— Ничего не понимаю. Прочтите вы!
Коста вслух зачитывает вопросы.
— Семейное положение… холостяк, разведённый… С какой целью прибыл… Серьёзность намерений… — Поворачивается к Албене. — Что это значит?
Она хохочет:
— Праздник зятьёв!
Гремит оркестр. Площадь заполнена народом. Транспаранты: «Хорошего зятя и хорошего поросёнка трудно выбрать», «Может ли зять достичь ста килограммов? Может, если он весил двести», «Глас тёщи — глас божий!»
Шеренга мужчин выстроилась и замерла:
— Зятья, смирно! — командует правофланговый. — На старейшину зятьёв равняйсь!
Торжественно, как на параде, вдоль шеренги едет на автомобиле самый старый зять города. На машине надпись: «Только я знаю, как я выдержал!»
Машина доезжает до конца и останавливается. Правофланговый докладывает:
— При проверке все зятья города Этрополе оказались налицо, кроме Стояна Минчева…
С левого фланга доносится:
— Не выдержал натиска, перевалил хребет и ушёл за Дунай.
— Ввести кандидатов в зятья! — командует старейшина.
Выходят юноши с висящими зайцами на груди и босиком. Выстраиваются под транспарантом «Если бы вы знали, что вас ожидает!»
Стоящий в толпе Цезарь спрашивает Албену:
— Почему они босиком?
— В Этрополе зять должен держать туфли у порога, чтобы обуться и уйти, если он провинится и его прогонят, — с улыбкой отвечает девушка.
— А зайцы зачем?
— Признак смирения!
— …Тёщам своим — верными и преданными быть клянёмся, — торжественно произносит старейший зять текст присяги, и будущие зятья хором повторяют:
