— Че-го? — протянул лесник.

— Нечего тебе там делать!

— Муж ведь!.. — начал было объяснять он, но взглянув в её упрямые, узкие глаза, только махнул рукой: — Да что тебе толковать? Ты б ко мне не помчалась!

— Тьфу, малахольный! — бросила ему вслед женщина.

Они идут по болоту, впереди лесник, за ним Нина, дальше Метелёв. Снова льёт дождь.

— Нина! — позвал Константин. Она задержалась. Лесник был впереди, и Метелёв произнёс:

— Я ведь тогда ошибся.

— О чём ты?

— О Тамаре. Она очень на тебя похожа.

Нина не обернулась. Лёгкими, радостными шагами догнала она лесника.

Маленький зал едва вмещает зрителей. Взволнованная и напряжённая, Тамара робко касается клавишей. И по залу разливаются громкие, радостные звуки весенней мелодии. Тамара играет всё уверенней, вдохновенней. У самых дверей стоит нарядный Добкин, смущённо пряча за спиной завёрнутый в газету букет.

Снова берег реки. Здесь начинается строительство плотины. У костра на толстом бревне сидят Нина и Константин и сушат одежду. К ним направляется маленький, круглый человек. Ещё издали он кричит:

— Всё в порядке! С вертолёта сообщили: он уже на борту. Через несколько минут будет здесь!

— Спасибо! — сказала Нина и вдруг по-детски разревелась, уткнувшись в плечо Метелёву.

— Что вы!? Зачем? — растерялся толстяк. — Ведь он даже ног не промочил!..

— Я не потому. — По-детски всхлипывая, она вдруг сказала Метелёву: — А мы квартиру получим… осенью!

Подошли двое рабочих.

— Ребята приглашают вас позавтракать, — сказал один.

— Пожалуйста! — и второй помог Нине подняться.

— Спасибо, но мы… — начал было Константин, но Нина перебила его:

— Пойдём.

Они подошли к группе рабочих, сидевших возле ящика, покрытого газетой. На ящике лежали хлеб, масло и нарезанная на куски рыба.

— Угощайтесь! — сказал Метелёву пожилой рабочий. — Такой рыбки нигде, кроме как у нас, не попробуете…

— Вкусно! — Константин ел рыбу с аппетитом.

— Костя, а ведь это — тюлька! — сказала Нина, и глаза её лукаво заблестели.

С рёвом приземляется вертолёт. Из кабины кто-то машет рукой. Перескочив через ручей, Нина бросается к вертолёту. На ходу оборачивается. Далеко позади, по ту сторону ручья, остался Метелёв.

— Костя!.. Что же ты?.. Идём, я вас познакомлю!

Он медленно качает головой:

— Не надо. Я пойду. Счастливо оставаться!..

И в это мгновение маленький ручеёк начал разливаться всё шире и шире, и вот уже широкий весенний поток разделил Нину и Константина.

Шумит и плещет вода.

Снова траншея. Шум, журчание, свист в наушниках рации. У рации — молодой солдат-связист.

— Ласточка… Ласточка… Я — Голубь… Приём… — вызывает он Нину.

Взрыв. Продолжает бить батарея.

Неожиданно в наушниках хрипло зазвучала немецкая речь.

— Это что? — спросил Константин у Бродова.

— Геббельс.

Он оторвался от своих медикаментов и свободно перевёл:

— «Раненых в плен не брать… Расстреливать на месте…»

— Ласточка… Ласточка… Я — Голубь…

— Вир марширен гут, — неожиданно произнес Метелёв. Бродов удивлённо посмотрел на него.

— Это всё, что я со школы помню. А у тебя талант. Шёл бы по этой линии. Профессором тебе всё равно не быть.

— Это почему?

— Солидности не хватает.

У рации вдруг встрепенулся связист.

— Ласточка!.. Ласточка!.. Я — Голубь! Слышу вас хорошо! Как слышите? Приём. — Метелёв и Бродов бросились к рации. Далёкий голос Нины звучал в наушниках:

— Голубь!.. Голубь!.. Я — Ласточка. Слышу хорошо. Цель вижу ясно. Для вас ориентир три, вправо двадцать, дальше…

Вдруг что-то щёлкнуло, заскрипело, и голос умолк. Связист лихорадочно завозился у рации.

— Ласточка!.. Ласточка!.. — Ответа не было.

Бродов рванулся к брустверу.

— Куда?! — преградил ему дорогу Метелёв.

— Но там Нина, Бандура!.. Что-то случилось!

— Тебе там нечего делать… Ты — врач!

— Я — врач, и я должен быть там.

— Назад! — преградил ему дорогу Константин. — Пойдёшь под суд!

— Потом! А сейчас я пойду туда!

— Назад! — рука Метелёва рванулась к кобуре.

Бродов шагнул к другу, положил ему руку на плечо и тихо, но твёрдо произнёс:

— Убьёшь — мёртвым пойду!

Его не остановить. И Константин понял это.

— Ты же не знаешь рации!

— Но этим-то я смогу пользоваться! — Василий вытащил у Метелёва из кармана ракетницу, подбросил её на руке и вдруг озорно произнёс:

— Эх, и бабахну! Как на Красной площади! — и перевалился через бруствер.

— Эх, Васька, Васька, не быть тебе профессором! — с невольной улыбкой произнёс ему вслед Метелев.

— Профессор на заседании. Увидеться с ним невозможно.

— На фронте профессор делал невозможное. Авось и сейчас удастся.

— Ну что ж… Идите!.. Конференц-зал на втором этаже.

Метелёв поднимается по широкой лестнице института, проходит по просторному коридору, со стен которого свысока смотрят на него величайшие лекари всех времен.

Константин у входа в конференц-зал. Оттуда звучит отрывистая немецкая речь, так похожая на ту, в окопе. Взгляд Метелёва скользит по лицам солидных учёных, восседающих в президиуме, и останавливается на постаревшем, вернее, повзрослевшем лице Бродова. Василий сидит рядом с немецким учёным. Тот во время доклада часто обращается к нему: ведь русский врач прекрасно понимает без переводчика.

Почувствовав на себе взгляд Метелёва, Бродов беспокойно оглянулся и застыл поражённый.

— Здравствуй, Василий, — глазами говорит ему Метелёв.

— Здравствуй, Константин, — так же молча отвечает Бродов. На лице его радостное изумление. Он рванулся к другу, но Метелёв жестом останавливает его:

— Нет, нет, сиди!.. Я ведь к тебе надолго.

Отдалился голос немецкого учёного, затих шёпот переводчиков. Слышен только бессловесный, задушевный разговор глазами.

— Ты прости, что я не могу сейчас освободиться, но сам видишь!..

— Я не обижаюсь. Ведь ты — великий учёный!.. Да, да, не маши рукой!.. Ты — великий учёный, гордость нашей роты, гордость нашей Родины!..

— Ты не то говоришь, не то!.. Это оставь газетам… Вспомни лучше ту ночь… Эх, скорей бы кончал этот немец!

— Пусть говорит, ведь он тебя так хвалит!

— Лучше б ругал, да покороче!.. Расскажи мне о… Нет! Об этом надо вслух…

— Ты прав… Я пойду. Буду ждать дома.

— Только не вздумай исчезнуть!

Улыбнувшись другу, Метелёв начал пробираться к выходу. И снова зазвучала немецкая речь. Девушка, оказавшаяся возле Константина, восторженно переводила окружающим:

— «…Опыты над животными прошли блестяще, и я нисколько не сомневаюсь в победе Бродова над раком…»

Эти слова покрылись аплодисментами.

В вестибюле института, по радио, эти аплодисменты звучат бурной овацией.

Радиорупоры на улицах разных городов мира разносят сообщение:

— …Опыты над животными прошли блестяще!

— …Эффективный метод русского профессора!

— …Рак отступает!

— …Профессор Бродов бросил вызов неизлечимой болезни!

Последняя фраза звучит из приёмника, возле которого в удобном кресле устроился Метелёв.

— И сидел на сквозняке?

Это говорит Анна Алексеевна, мать Бродова, еще довольно стройная и подвижная женщина. Они находятся в просторной гостиной с натёртым до блеска паркетом.

— Он совершенно не бережёт себя!.. Представьте: в такую сырость не надевать галоши!.. Ни за что!.. Он их ненавидит!.. И чего добился?! Уже два раза ангиной болел, пять раз гриппом, а один раз даже корью… Не удивляйтесь, ведь он — мальчишка. Как был, так и остался!

Она сняла с комода и протянула Константину фотографию, на которой были изображены два молодых человека. Один степенно сидел на стуле, а второй, взгромоздившись сзади, пальцами делал ему рожки.