— О чем я в тот момент думал, не помню, — говорил Полуяров. — Хотя... О проклятии думал. Еще думал, что в Джона вселился дьявол. А Всевышний меня уберег. Почто простил грехи мои?

При этих словах Полуярова я едва удержался от совета не поминать имя Господне всуе. Может, и отпустил тебе Господь грехи, Федя, но я человек обидчивый и злопамятный, так что ты мне еще ответишь на пару вопросов.

— Потом все же спустился в яму. Пошевелил Джона, хотел куртку расстегнуть, ухо к груди приложить, может, жив все-таки. И не смог. Да и видно было: мертв он. Совсем. Я обхлопал карманы его куртки. В одном кармане был спутниковый телефон. Разбитый. Он же его перед штормом в карман положил.

Я подумал: «Вот и объяснение — я не видел, искал, гадал, куда делся, а Федор заметил. Просто-то как».

— В другом кармане была плоская бутылка коньяку. Я ее взял.

— Это понятно, — сказал я. — Результат на лице. Что же ты на яхту не вернулся, а, Федя?

— Испугался. Мысли дурные в башку лезли. Что, если не только в Джона бесы вселились? Вернусь, а меня на ножи. Проклятие-то одно на всех было, вдруг только меня не тронуло? Ну, я из ямы выбрался и пошел вдоль гряды. А ноги не идут, подламываются. Если бы не коньяк, шагу ступить не смог бы.

— Это ты с ним с шагу сбился. Не путай кислое с пресным.

— Ну, давай, Андрюха, добивай! — плаксиво проговорил Полуяров. — А мне плохо было, так плохо...

— Не ной, — оборвал я этот плач Ярославны. — Дальше что было?

— Увидел дыру какую-то, вроде пещеры, залез туда. А потом заснул, коньяк помог. Когда проснулся, уже день был. Солнце, шторм стих, не страшно совсем. И я пошел вас искать.

— Ты зачем в наших вещах копался?

— Это я машинально.

— Что, папа в детстве не объяснил, что рыться в чужих вещах нехорошо? Ладно, проехали, что потом?

— Забрался на «Золушку», а там пусто.

— Тогда ты еще на грудь принял и спать завалился, — завершил я чужой рассказ.

Полуяров-младший понурил голову, а я чуть более миролюбиво продолжил:

— Сейчас-то как, головка не бо-бо?

— Отстань от него! — нарушила обет молчания Шелестова.

Я воззрился на нее. С чего это мы такие жалостливые?

Мила хотела еще что-то сказать, даже начала: «И вообще...» — но осеклась.

— Жалеешь, значит. — Я зло прищурился. — Зря! Между прочим, это по его милости мы в такой заднице оказались, что даже не представляю, как мы из нее выберемся. И когда. И выберемся ли вообще.

— Должны, — сказала Мила.

— Похоже, ты за нас уже все решил. — Чистый был мрачен.

— Такты против? — удивился Полуяров.

— Конечно. Игрушки все это. Клады, пираты, Плевако, жулик какой-то из прошлого века.

— Из позапрошлого, — вскинулся Козлов. — И Кудриянов был не жулик!

— А мне по барабану. Захотелось в казаки-разбойники поиграть — ваше дело, но мы-то тут при чем?

— Постой, — теперь уже вскинулся Федор. — Мы же одна команда!

— С чего ты взял? — Чистый скрестил руки на груди, что на языке жестов означает «плотная защита». — Мы что, клады искать подряжались? Нет. Только лодку перегнать. Да ты понимаешь, что это противозаконно? Кому эти острова принадлежат? Португалии. А мы куда идем? В Касабланку. Вот нас португальцы и спросят: а что это вы, любезные, на наших островах делаете? Шли в Марокко, а оказались у нас.

— Острова необитаемы, — вклинился с уточнением Козлов. — Это заповедник.

— Тем более! В заповедник лезть — еще один закон нарушать. До кучи. Нет, ребята, я в тюрьму не хочу. Пусть даже самого высокого европейского уровня, а не хочу. И Джон не хочет, так ведь?

Чистый явно надеялся на немедленную и безоговорочную поддержку, но Джон не торопился с ответом. А когда заговорил, сказал не совсем то, что ожидал от него Костя.

— Вообще-то, дело это стремное. Можно нарваться на крупные неприятности. Но ежели соломку подстелить и по уму провернуть, может и выгореть.

— Андрей, а ты что думаешь? — взглянул на меня Чистый. Половинчатость ответа шкипера привела его в бешенство, и он прилагал огромные усилия, чтобы держать себя в руках.

— Мне насчет соломки понравилось, — сказал я. — А еще мне представляется, что о ней уже позаботились. Ну-ка, Федор, выкладывай, что у тебя там... с сеновалом.

— Да есть кое-что, — заулыбался Полуяров. — Моя вина. Просчитался. Надо было сначала растолковать в подробностях, что мы с Петькой придумали, а уже потом вас в неудобное положение ставить. Короче, так. О кладе капитана Кидда мне Петя рассказал еще в Москве. Как услышал, что я яхту покупаю и с Карибского моря ее в Касабланку погоню, так и выложил. И про карту все объяснил, ну, как она к нему попала. Знаешь, Костян, когда Петя напоследок сказал: «Вот бы выкопать!» — у меня реакция была в точности как у тебя. Я его на смех поднял. Было такое?

— Было, — подтвердил Козлов.

— То-то и оно. Однако идейка в голове застряла, и чем больше я ее так и сяк вертел, тем больше она мне нравилась. Чем, спросите? Своей осуществимостью! Ведь все на самом деле просто, как мычание. Острова Селваженш действительно необитаемы. И почти по курсу. Что мы к ним направляемся, определить можно только по GPS. Так ведь навигатор и отключить можно! Тихонько подходим, тихонько высаживаемся и быстренько копаем, благо место нам известно.

— А дальше что? — спросил Чистый.

— Два варианта. Первый: клада нет. Мы возвращаемся на яхту и спокойно отправляемся своей дорогой. Милях в двадцати включаем приборы, появляемся на экранах, а на возможные вопросы отвечаем, что были небольшие неполадки со связью, но, слава Богу, все исправили. Второй: клад есть. Мы вкдючаем приборы и запускаем в эфир MAYDAY^[6], взывая о помощи. Когда появляются спасатели, мы предстаем перед ними в роли потерпевших кораблекрушение — яхту придется немного покалечить, без этого не обойтись, — и с кладом капитана Кидда у ног. Мол, случайно нашли, и что нам за это будет? А будет по португальским законам немало, я выяснял. Столько, что и тебе, Андрюша, на яхту хватит. И Джон сможет свое дело открыть. Всем перепадет. Но Козлову и мне поболе, чем другим, как идейным вдохновителям, это справедливо. Согласны?

— С чем? — спросила Шелестова.

— Для начала, с такой дележкой.

Все промолчали.

— Молчание — знак согласия. А теперь, друзья, согласны ли вы предпринять некую авантюрную вылазку, ничем особо не рискуя, однако имея шанс весьма и весьма пополнить свои банковские счета?

— У кого они есть, — буркнул я. — В общем, так. Что бы ты ни говорил, Федя, а я согласен с Джоном — дело скользкое. Но я согласен. Только уговор: если найдем, действительно вызываем спасателей, а не вывозим клад втихую. Как бы ни хотелось. Насчет тюрьмы Костя прав: я тоже не хочу.

— Я — «за», — сказала Мила.

— Я тоже, — присоединился к нам Джон, стараясь не встречаться взглядом с Чистым. Выглядело это странно, точно шкипер, прежде чем ответить, должен был у Кости разрешения спросить. А не спросил Дудникофф потому, что догадывался: разрешения не будет.

— Остался ты, Костя. — Полуяров продолжал улыбаться, уверенный в своей победе. — Что скажешь?

Отступать Чистому не хотелось, но, очевидно, остаться в одиночестве — «А Баба-Яга против!» — ему не хотелось еще больше. Он уже не держал руки, защищаясь, скрещенными на груди. Но пока не знал, куда их деть. В подвешенной к бортику кокпита сумке лежала ручка от лебедки-«мельницы», ее Костя и достал. Повертел, словно гадая, что это штукенция делает на борту яхты, все лебедки которой работают от гидравлики. А чего тут гадать: для страховки она, чтобы в случае чего крутить вручную. Повертел, сунул обратно в сумку и сказал:

— Уговорили, я тоже согласен.

— Ура! — подвел черту Федор. — Меняем курс!

Козлов пропел дребезжащим козлетоном:

— Белый парус надежды!..

Тут уж я не выдержал — оборвал:

— Петь, хочешь — пой, но, умоляю, что-нибудь другое. Хотя бы «Пятнадцать человек на сундук мертвеца».