– У… хо… ди… Уходи…
– Нет. – Даже во сне Володя ощутил злобное раздражение в адрес старика, такое, какое он испытывал в отношении собственного деда. – Меня сюда Воронцов пригласил.
И тогда старик начал смеяться. Он хрипло хохотал, все шире раскрывая рот, демонстрируя жуткое, несообразное с возрастом количество зубов, да что там – вообще немыслимое для человека. Узкие зубы теснились во рту, росли в два, в три ряда, будто у акулы. А рот распахивался все шире, челюсть съезжала вниз, и новые зубы, острые костяные шипы, лезли прямо из глотки, стремительно удлинялись, блестя слюной и кровью.
Володя резко сел на кровати, весь в поту. Приснится же такое. «Наташка», – выскочила мысль. Она вчера не пришла на свидание – вдруг что-то случилось? И не позвонила – обычно она сама звонит, ведь телефон в общежитии только на посту вахтера. Утро воскресенья. Надо съездить к ней, выяснить…
Наташку он встретил на крыльце общежития. Как раз когда взбегал по ступеням, готовясь препираться с вахтершей, распахнулась дверь, и Наташка вышла в объятья утренних теней, в сиреневый воздух, густой и сладкий из-за соцветий вокруг, таких крупных, что под их тяжестью кренились кусты. Угловатым движением поправляя волосы, Наташка прошла мимо Володи. Будто не заметила.
– Наташ, постой!
Разумеется, он кинулся следом. И, разумеется, уже догадывался, почему она прошла мимо. Кто ей рассказал? Под каким соусом преподнес?
– Наташ, ну пожалуйста, нам надо поговорить!
– О чем? – Дойдя до конца заросшей аллеи, она все-таки остановилась, по-прежнему не глядя на него. От ее тона, казалось, вот-вот померзнут кисти сирени, ложащиеся ей на плечи.
– Я не знаю, кто тебе чего наговорил, но послушай…
– Мне интересно только одно: скольким девчонкам ты еще мозги пудришь, Ивашин? Или все отпали, когда с Воронцовой начал встречаться? Еще бы! Дочь крупного начальника, такая партия! Точно не придется сидеть в очереди на квартиру.
– Да подожди ты…
– Учти на будущее, Ивашин: мир теснее, чем кажется. Любое вранье рано или поздно откроется.
– Да откуда…
– «Откуда». Первое искреннее слово, которое я услышала. Откуда-откуда – от верблюда. От вахтерши нашей общаги! Сын ее работает сторожем на чиновничьих дачах, которые на Двух Озерах. Знает Воронцовых. Видел сто раз, как вы там гуляли…
«Вот ведь паскуда», – подумал Володя про вахтершу, то-то эта старая грымза сразу ему не понравилась. И дальше бессильной злости мысли не шли – а куда им было идти-то, всё, крыть ему нечем: что ни скажи, как ни пытайся объяснить, Наташка не поймет. Хотя чего тут «не понимать» – ведь, если быть до конца честным перед собой, мог же он отказаться ходить куда-то с Сабиной? Мог или нет?
– Недаром мой отец говорит, что мужик должен быть чуть красивее обезьяны, – глухо сказала Наташка, глядя мимо. – Потому что красота делает из мужчины шлюху! Хуже любой смазливой бабы!
– Наташ, ну пожалуйста… – Слова никак не шли на ум. Запах сирени вдруг показался Володе тошнотворным. Он лился в глотку, будто смесь меда с эпоксидной смолой, лишая возможности говорить, отнимая дыхание.
– А знаешь что, Ивашин. – Наташка посмотрела на него в упор, глаза в глаза, и взгляд ее был сияющий битым стеклом, стылый и бешеный. – Пошел вон, Ивашин. Пошел. Вон. Не подходи ко мне больше. Никогда.
Она резко развернулась, мотнув медными пружинами тугих кудрей, и быстро пошла к автобусной остановке, чеканя шаг, вбивая свежеопавшие цветы во влажную полупрелую кашу цветов, сбитых ночным дождем.
Володя шел за Наташкой до остановки. Почти сразу подъехал пустой автобус, и Володя попытался удержать Наташку за плечи, но та издала такой пронзительный визг, что обернулись редкие пешеходы, а из кабины выглянул водитель. Автобус, тяжело вздохнув, сомкнул двери и отвалил от поребрика, ловя окнами сиреневые тени, скрывая в них тонкий Наташкин силуэт. Володя долго глядел автобусу вслед. Глядел даже тогда, когда автобус давно исчез в солнечной перспективе улицы.
– Я мудак, – громко сказал Володя. Только что присевший на лавку потертый гражданин неопределенных занятий бросил откупоривать настойку боярышника и посмотрел на Володю с опаской.
Рабочим утром понедельника Володя был невыспавшийся, злой и сосредоточенный. Он впился в работу так, как алкоголик в условиях сухого закона присасывается к бутылке любого спиртосодержащего пойла. Уходя, Наташка будто выжгла на сетчатке его глаз болезненно-огненное саднящее пятно, то и дело Володе мерещились на периферии зрения рыжие кудри, и он зарывался в проектную документацию, изо всех сил стараясь забыться. На его лихорадочное состояние обратил внимание Воронцов, заглянувший проведать свой отдел.
– Всё в порядке, Влад?
Он тоже, вслед за Сабиной, стал звать Володю Владом.
– Да, – твердо соврал Володя.
– Не похоже, – заметил проницательный Воронцов. – Чем так взволнован?
Не будь Володя в таком взвинченном и болезненном состоянии, когда нервы звенели так, что аж пальцы прыгали, он бы и не подумал шутить подобным образом, тем более перед начальством и особенно перед Воронцовым. Но после расставания с Наташкой его одолевало сильнейшее, подобное бурной тошноте, отчаяние на грани истерического хохота. Поэтому Володя вдруг брякнул:
– Да вот, собираюсь вашей дочери предложение сделать.
Воронцов даже бровью не повел. Вгляделся в Володю особенно пристально, а затем весомо так сказал:
– Одобряю.
И все завертелось. Бледное лицо Сабины, неожиданно окрасившееся в слабый и нежный румянец, когда Володя, по-прежнему глубоко внутри себя не то больной, не то пьяный, сделал ей предложение. Побледневшее лицо матери, которую тем же вечером Володя огорошил новостью о том, что женится, – и назвал фамилию. Мать работала в университете, на кафедре механико-математического факультета и, конечно, прекрасно знала, кто такой Воронцов. Тот среди прочих руководителей предприятий иногда приходил выбирать лучших выпускников, которые затем шли в НИИ по распределению.
– Хорошая партия, – сказала мать, безостановочно вытирая руки полотенцем. – Будет у тебя, Володя, и своя квартира, и дача, и машина. И должность всем на зависть. Ты, главное, не обижай дочку Воронцовых. Они очень влиятельные люди. Да, хорошая партия.
Знакомиться с семьей будущей невестки мать пошла в сопровождении Володи, постыдно и отвратительно стеснявшегося ее немодного платья, наполовину седых волос, тихого голоса, усталого, слишком рано постаревшего лица… Бабушка осталась караулить деда, да и здоровье у нее уже изрядно сдавало. Весь вечер мать просидела в воронцовской гостиной в дальнем углу, почти ничего не говоря, и лишь испуганно и жалко улыбалась. И Володе опять было стыдно, особенно когда мать простодушно упомянула, что дед болен старческим слабоумием и ведет себя непредсказуемо, так что она, увы, не может пригласить Воронцовых с ответным визитом. Ее принялись уверять, что всё понимают, что ничего страшного… Володе вспомнился старик, живший в цокольном этаже дачного дома. Интересно, где он теперь? Почему Володя никогда не видел его здесь, в квартире? Может, старик умер?
Володя хотел спросить насчет него Сабину, но, конечно же, забыл. Они как раз собирались подавать заявление в загс, в связи с чем Воронцов прямо в рабочее время вызвал Володю к себе в кабинет и сказал:
– Ты должен знать важную вещь о нашей семье, Влад. Род Воронцовых – очень старинный. И очень известный. Нашу фамилию знают и в правительстве, и в министерстве машиностроения, и в минобороны. Если хочешь в полной мере стать частью нашей семьи, то лучше тебе при женитьбе сменить фамилию. Хотя бы потому, что фамилия Воронцов откроет перед тобой множество перспектив.
И снова Володя ощутил: само присутствие Воронцова чем-то необъяснимо давит на него. Подспудно это ощущение преследовало Володю всегда, когда он приходил в воронцовский дом или приезжал на дачу, преследовало, даже когда он шел на очередную выставку или в театр с Сабиной; Володя объяснял это себе тем, что Воронцовым он не ровня. Трепет плебея перед патрициями, нутряной, генетический, не вытравленный даже за семьдесят лет коммунизма. Поразительно, что Воронцов выбрал в зятья именно его, а не какого-нибудь, в самом деле, министерского сына, – Володе хотелось думать, что на зама произвел впечатление его ум и талант. Но вот же шанс шагнуть выше, стать равным – и заодно избавиться от несолидно звучащей, лопоухой фамилии, которую носил маразматик-дед.
