– Да вы не тушуйтесь, Владимир, – в какой-то момент заметил Воронцов с легчайшей иронией, все так же пристально, как на первой встрече, глядя Володе в глаза, и тот собрал всю волю в кулак, чтобы выглядеть перед этими людьми достойно.

Какими только вопросами его не засыпали. От «как вы намерены защитить экипаж корабля от потоков проникающей радиации» до «какая, по-вашему, главная проблема космической отрасли». Вопросы задавал в основном Воронцов, но остальные тоже участвовали в разговоре, так, словно вся эта семья (ведь семья же?..) работала в одном отделе НИИ. С ощущением, будто мыслительное усилие порождает легкую боль внутри головы, Володя ответил на все – начиная с того, что для защиты экипажей от радиации предполагает использовать полимерные композиты, и заканчивая подробным и аргументированным высказыванием о том, почему считает сосредоточенность на околоземной орбите тупиком для космонавтики.

– Вы очень увлеченный молодой человек, – заметила с тонкой улыбкой супруга Воронцова, меряя Володю взглядом так, будто проверяла, хорошо ли на нем сидит костюм. И что-то в ее голосе подсказало: первый этап экзамена, кажется, пройден.

Затем было застолье, во время которого Воронцовы мало ели и много разговаривали, так что Володя, утром не успевший толком позавтракать, к тому же надеявшийся за едой немного отдохнуть от умных разговоров, был вынужден соответствовать: принимать участие в беседе, иногда перехватывая что-то из закусок. Говорили о перспективах советских космических челноков: ракета-носитель «Энергия» еще в прошлом году успешно прошла испытания, сам корабль «Буран» еще строился, первый запуск ожидали в этом году. Говорили о продолжавшейся заморозке программы американских шаттлов после катастрофы «Челленджера». Затем разговор свернул в область литературы: говорили о «Собачьем сердце» Булгакова, вышедшем летом в журнале «Знамя».

– О, то же небрежное издание, что франкфуртское, – заметила одна из неопределенно-молодых родственниц Воронцова, и Володе на миг стало стыдно от того, что он ни старшеклассником, ни студентом не интересовался самиздатом, а между тем в последнее время стало массово выходить все то, что прежде передавали друг другу украдкой, из-под полы, в виде машинописных копий.

Вообще, сидящие за столом люди поражали Володю невиданной, даже пугающей эрудицией. Казалось, они разбирались во всем – в космических технологиях, в литературе, в политике. В какой-то миг Володе удалось выскользнуть из-за стола и отправиться на поиски туалета (разве мыслимо было в этом обществе интеллектуалов брякнуть, как на посиделках бывших сокурсников: «Товарищи, а где тут у вас сортир?»). Следуя дачной логике, искать следовало где-то на улице.

Солнце давно скрылось за тучами, пошел густой снег. Володя накинул пальто и очутился в замкнутом, как кокон, пространстве, где из-за текучей сумрачно-белой завесы то тянулись заснеженные ветви, то показывалась затейливая многоярусная клумба или очередная скамья. Он пошел наугад, рассудив, что любая дачная дорожка заканчивается либо калиткой, либо туалетом, и вскоре оказался возле большого глухого сооружения, которое из-за внушительности и каменного основания язык не поворачивался назвать сараем. На всякий случай подергал единственную дверь. Обошел постройку по периметру и обратил внимание на узкие окошки у самой земли. Застекленные, с крохотными форточками. Забранные частыми решетками. Володя наклонился, любопытствуя. Из приоткрытой форточки несло влажным теплом и тяжелыми животными запахами, будто там, в подвале, топилась печь и на ней лежала гора грязной, пропотевшей одежды. Воронцов что, коз разводит? Володя, горожанин в третьем поколении, понятия не имел, держат ли скотину в подвале, а тем временем неотложная потребность гнала его дальше. Дорожка повернула и пошла под уклон вдоль дома. «А если просто отлить за углом, в кустах?» – явилась малодушная мысль, и тут взгляд уперся в неприметную дверь в цокольном этаже. Рядом обнаружилось небольшое окно, в котором шевельнулась занавеска. Володя отдернул руки от ремня и отступил на шаг.

Занавеска поднялась. Ее удерживала старческая рука, дрожащая, истощенная – кости, обтянутые крапчатой кожей, – со слоистыми когтями, давно не стриженными, темными, будто пораженными грибком. Древнее морщинистое лицо придвинулось к самому окну. Сколько лет должен прожить человек, чтобы так выглядеть? Запавшие бесцветные глаза. Оттянутые книзу, вывернутые веки с кроваво-розовой мясной изнанкой. Дряблая кожа стекала, будто парафин, наплывами обвиснув под щеками и подбородком, почти оголив каркас, – череп вовсю ухмылялся сквозь дряхлую плоть.

Безгубый рот старика шевельнулся, обнажая грязно-желтые, будто покрытые канифолью зубы, ненормально длинные и торчащие из серых десен плотным частоколом. Три слога. Одно слово, которое старик повторял вновь и вновь, уставившись Володе в глаза. Но из-за двойного остекления – и кстати, тут тоже была решетка – Володя его не слышал.

– Влад, ты что тут делаешь?

Володя вздрогнул и уставился на Сабину – та совсем рядом вынырнула из снежных зарослей. Влад? Так Володю раньше никто не называл. Он вообще думал, что «Влад» – это какой-нибудь Владислав, а вовсе не Владимир. Но такой вариант собственного имени ему неожиданно понравился. Звучало не в пример солиднее «Володи».

– Ничего, – пробормотал он. – Там… – И неопределенно указал на окно, где штора уже вновь была плотно задернута.

– Ты туалет, что ли, ищешь? – улыбнулась Сабина. – Так спросил бы. Пойдем покажу где.

– Слушай, это, конечно, не мое дело, но что там за старик в окне? – не удержался он.

Быстрый взгляд через плечо, напрягшаяся челюсть. Вопрос явно угодил в какое-то уязвимое место, может даже болезненное. Володя на всякий случай извинился, но Сабина, помедлив, ответила:

– Там мой дед.

– Он болен, да?

– Ну… вроде того.

Володя решил больше не расспрашивать. В конце концов, старость – сама по себе болезнь. Он поймал себя на том, что чувствует разочарование. В самом деле, как будто всерьез можно было ожидать, что в семействе Воронцовых все молоды, что у них вообще никто не стареет… смех, да и только. Конечно, и у этих лощеных умников должны быть свои старики.

Туалет оказался внутри дома, в точности как в городской квартире, никаких умывальников или дырок в деревянном полу. Володя попытался представить, чего стоило соорудить здесь полноценную канализацию. Возвращаясь в гостиную, услышал обрывки тихой беседы:

– …качественное сырье и, как по мне, отличные перспективы…

– …главное, чтобы психика выдержала…

– …нынешнему прекраснодушному поколению очень не хватает здорового цинизма…

Что это они на сей раз обсуждают – промышленность, видимо; Володя послушал немного, отчего-то не решаясь входить, оставаясь в тени косяка. Он подумал, что мог бы сегодня не напрягать мозги, а бежать на лыжах «елочкой», и Наташка следом, а потом они бы извалялись в снегу, толкая друг друга в сугробы. А затем вспомнил, что в любом случае потом придется возвращаться в обрыдлую, захламленную, темную, как пещера, квартиру, где чудовищем сидит спятивший дед и призраками ходят истерзанные уродливым бытом мать и бабушка. И ему вдруг с пронзительной силой захотелось никуда не уезжать из этого хорошо протопленного, чистого и красивого дома, где неспешно ведутся спокойные разговоры на глобальные, высокие, действительно важные темы, а старик тут сидит под замком, наверняка под приглядом сиделки, и не портит жизнь окружающим.

– Пойдем, Влад, покажу кое-что. – Сабина обладала занятной способностью появляться бесшумно и словно бы ниоткуда. – Тебе, наверное, надоело тут как на госах сидеть.

Володя подавил смешок: сравнение было весьма кстати.

– Сдал хоть госы-то, знаешь?

– Сдал, – шепотом сказала Сабина, косясь в сторону гостиной. – Ты моему отцу очень понравился. Двигать тебя будет.

Володю аж повело: резко закружилась голова, будто хлопнул пару рюмок водки на голодный желудок, хотя за столом вообще не пил – там и спиртного-то не было, лишь несколько бутылок «Нарзана». Как пьяный, он шел, оскальзываясь и спотыкаясь, вверх по расчищенной тропе следом за Сабиной, и внизу остались сначала запорошенный воронцовский сад, затем высокий кирпичный забор с калиткой, распахнувшейся прямо в лес, затем ниже уровня глаз оказались кроны высоченных сосен; они поднялись на самую вершину горы.