Когда Володя выходил из столовой, то даже не взглянул в тот угол, где пурпурным пятном маячила девица. Он уже забыл о ней.

Начинал Володя как специалист на одном из тех многочисленных предприятий, что работали на программу по созданию ядерных ракетных двигателей. Долгое время такие разработки считались передовыми и приоритетными. Бо́льшая скорость ракеты при меньшем объеме топлива. Всего пара месяцев, чтобы долететь до Плутона. Или – долгая бесперебойная работа всего оборудования на борту космической станции. Именно ядерными энергоустановками для орбитальной станции занималась лаборатория, порог которой Володя переступил по распределению в 1983 году – полный надежд свежезащитившийся выпускник с красным дипломом.

В последующие три года бо́льшую часть времени Володя проводил в огромной сумрачной комнате, где окна были наглухо затянуты плющом, а работники – точнее, в основном работницы – обсуждали своих детей, поливали бессчетные цветы и составляли отчеты. Горы бесконечных отчетов были чем-то родственны торжествующей флоре лаборатории, они росли так же неумолимо, как плющи, перебравшиеся с окон на стены, циперус, пиками топорщившийся из кадок на каждом углу, и огромная монстера – та лезла на потолок и заодно раздавалась в ширину, понемногу вытесняя Володю с рабочего места своими пальчатыми листьями, которые, если глянуть боковым зрением, напоминали огромные, хищно растопыренные пятерни. В этом растительном царстве всем, включая начальство, было плевать, что Володя с отличием защитил диплом на тему турбомашинного преобразования энергии ядерного реактора в электрическую энергию в условиях орбитальной станции. Его учили правильно составлять отчеты. Где-то далеко, в Казахстане, шли испытания «изделия», которое Володя в глаза не видел, раз за разом неудачные, и об этом нужно было суметь написать так, чтобы руководство выделило лаборатории больше денег. Сначала Володя терпел, оправдывая свое положение тем, что он «молодой специалист». Затем стал просить начальника, чтобы ему дали какую-нибудь нормальную работу или перевели в другое отделение. В конце концов, он инженер, а не машинистка. Именно это вырвалось у Володи, когда он пришел к начальнику в пятый или в шестой раз. Начальник лаборатории, меланхоличный толстяк, абрисом фигуры напоминавший росшие в его кабинете пузатые кактусы, вдруг побагровел и выдохнул:

– А вы не зар-рывайтесь, молодой человек!

Тем же вечером, мартовским, прозрачным, Володя шел домой и смотрел, как в высоченном небе, подсвеченном закатом, загораются первые звезды. Самые яркие Володя знал наперечет. Вот уже различим ковш Большой Медведицы, названия звезд звучат как заклинание: Мерак, Дубхе, Мегрец, Фекда, Мицар, Алиот, Бенетнаш. До ближайшей к Солнцу звезды – маленькой и тусклой Проксимы Центавра – четыре световых года. Согласно расчетам, ракета с ядерно-импульсным двигателем, работы над которым пока так и не продвинулись дальше бумаг, должна была долететь до ее более яркой соседки, Альфы Центавра, за сто тридцать лет. Даже при самом лучшем раскладе Володе не суждено было дожить до этого события. За последний год он все отчетливее понимал, что величайшей удачей для него будет, если он доживет хотя бы до того дня, когда ракета, способная доставить людей куда-то за пределы Солнечной системы, вообще оторвется от земли… Разве мог он терять время, составляя какие-то идиотские отчеты?

Вдоль проспекта дул промозглый ветер, толкал в спину. В домах загорались созвездия окон. Глядя на них, Володя не мог не подумать об еще одной проблеме – во всех отношениях более приземленной, но не менее важной. В обозримом будущем ему не светило собственное жилье. Даже кооперативное, не говоря уж о бесплатном. В райисполкоме, где велся учет тех, кто нуждается в улучшении жилищных условий, знали, что Володя Ивашин, внук знаменитого летчика-истребителя Ивашина, героя войны, живет в огромнейшей квартире, которую его деду подарило государство. Даже если бы Володя каким-то чудом выписался (под истерику матери и бабушки), ему на предприятии не дали бы общежитие: стыдно занимать жилплощадь, товарищ, когда шикуешь в таких-то царских палатах на пять больших комнат и бездну квадратных метров. Между тем норма на одного человека была шесть квадратов. Следовательно, чтобы претендовать на собственное жилье, Володя должен был привести в дом жену, а та – родить первого и второго ребенка, и только на третьем отпрыске проклятая клетка из квадратных метров наконец распахнулась бы. Еще был вариант – прописаться у жены. Но ту еще найти надо было. И как-то объяснить, почему Володя не спешит приглашать ее в гости и знакомить со своей родней. Последняя девушка, с которой Володя встречался – дело было до Наташки, – в конце концов рассталась с ним, обидевшись на то, что он категорически не желает приглашать ее к себе домой, а значит – несерьезен.

Но домой было нельзя. Никому. Ни девушке, ни приятелям – сначала школьным, затем институтским, затем по работе.

Дома царил дед.

Первые признаки старческого маразма у деда проявились, еще когда Володя учился в восьмом классе. Дед всегда был вспыльчивым: мог нагрубить медлительному сантехнику, или обозвать фашистом дворника, плохо счистившего наледь на крыльце, или отругать бабушку, недоварившую курицу (мол, куда смотрела, тетеря, в зубах ведь застревает). Забывшую купить хлеба маму он запросто мог назвать великовозрастной дурындой, а Володе больно надрать уши из-за двойки в дневнике. Это все было в порядке вещей, просто особенность дедова характера, да и нечасто такое случалось. Зато дед живо рассказывал, как охотился на немцев за штурвалом МиГа, как однажды его подбили и он выбирался из болота, чтобы не попасть в плен, а заодно добил рухнувшего туда же фрица на «Мессере» – «Долго подыхать не хотел, гад!», – и у Володи всякий раз дух захватывало от жуткой истории. На Девятое мая дедова грудь сверкала от орденов, так что Володя очень уважал деда, и гордился им, и, наверное, даже любил. Но однажды за обедом дед не просто отругал бабушку за недоваренную курицу, а с размаху швырнул тарелку в окно, окатив оторопевших Володю и маму горячим бульоном. А затем шагнул к плите и ахнул кастрюлю со злополучным супом об пол. В тот день жизнь семьи навсегда изменилась.

Приступы ярости у деда случались чудовищные. Он орал и трясся, колотил тростью по всему, что подвернется, швырял на пол все, что попадется под руку. Когда Володя однажды недальновидно привел в гости одноклассника, тот сбежал в ужасе, едва вырвавшись из цепких стариковских рук – дед поймал его и принялся душить, требуя отдать якобы сворованные сто рублей. Вообще, тема воровства у маразматика оказалась коньком: дед постоянно обвинял домашних в том, что они воруют у него деньги, а еще втемяшил себе в голову, будто по ночам в квартиру приходят работники ЖЭКа «с железными руками», которыми, мол, вскрывают какие-то его «тайники». Между тем он напрочь забывал, куда минуту назад поставил свою трость или положил очки, однако с маниакальной дотошностью запоминал расположение каждой ненужной дряни в квартире – прохудившейся корзины или старых валенок. И ни одну вещь не позволял выкинуть. Да еще порой притаскивал с улицы новый хлам: ящики из-под овощей, дырявые ведра, сломанные лыжи. «Вы в войну не жили! – орал дед на маму или Володю, когда те осмеливались заикнуться, что в некогда просторном коридоре невозможно пройти из-за нагромождений барахла. – Вас бы туда, оглоедов! Очистки картофельные жрать, на черном рынке продавать последнее! Научились бы ценить всякую вещь!» Мама робко возражала, что родилась за год до начала войны. «Много ты помнишь!» – рявкал дед. Бабушка в такие минуты не говорила ничего. Она была медиком, она лучше всех понимала, что с дедом происходит.

Именно она приводила деду лучших врачей. Ведь тот еще и отрицал всячески, что болен, и действительно, кроме деградирующего мозга, организм у него был на удивление крепок. Врачи приходили под предлогом «просто проверить», а затем разводили руками: подобно многим маразматикам, дед оказался хитрецом и при докторах вел себя сдержанно, так что для психиатрической лечебницы не было оснований. «Что вы хотите, возраст».