Побед хмыкнул.

– Предусмотрительный зверь.

– Не говорите этого при Никифоре. Он и без того подозревает, что мы все Мурзика разбаловали.

– А где Роман Победович? – уточнила Вера Романовна, меняя тему разговора.

Я как раз снимал пиджак, собираясь отнести его наверх и переодеться после тренировки, но невольно задержался. Романа я с самого утра не видел и до этого момента как‑то не задумывался, куда он исчез.

– Отправился в Северск проведать свою избранницу, – сообщил Побед.

Последнее слово он произнес с особенным удовольствием и неожиданно тепло улыбнулся. В этой улыбке было столько откровенной отцовской радости, что я невольно улыбнулся следом.

– Кажется, он и впрямь собирается обосноваться в вашем городе на законных основаниях, – продолжил Побед. – Если, конечно, девушка окажется достаточно терпеливой. – Впрочем, если он действительно останется здесь, самым беспокойным соседом для вас точно не станет.

Я прекрасно понял, что он имеет в виду. Бросающий Кости. И, вероятно, не только его.

После всего, что произошло в последние дни, мне уже не хотелось спрашивать, сколько еще подобных существ может однажды заинтересоваться Северском. Самого знания, что они существуют и способны появиться здесь по какой‑нибудь одной им понятной причине, было вполне достаточно.

Я вспомнил старика с его неприятно спокойным взглядом, ощущение чужой силы, которую невозможно было толком увидеть или измерить, и по коже невольно пробежал холодок.

Побед заметил это.

– Не стоит заранее беспокоиться, князь.

– Мне недавно Митрич сказал почти то же самое.

– Умный леший.

– Было бы гораздо спокойнее, если бы вы оба не считали необходимым меня в этом убеждать.

Побед усмехнулся, но развивать тему не стал.

Из кухни в этот момент опять донеслось возмущенное ворчание Никифора, а следом – приглушенный писк.

Побед нахмурился:

– К слову, слышал, что ваш питомец пострадал.

Я вздохнул.

– Бельчонок и раньше любил поесть, но после встречи с нашим гостем его аппетит приобрел совершенно нездоровый характер. Иволгин говорит, что к нему прицепилась часть чужого азарта.

– Поэтому намордник? – Побед поджал губы.

– Поэтому. Есть ему пока нельзя без присмотра. Теперь он ворует продукты, которые не может съесть, и прячет их по дому. А еще он использует мои карманы.

Вера посмотрела на мой пиджак.

Я машинально коснулся нагрудного кармана, в котором до сих пор лежал подаренный Мурзиком орех.

– В качестве кладовой? – спросила она.

– В качестве тайника. Причем, судя по всему, без моего согласия.

Побед, до этого слушавший нас с легкой улыбкой, вдруг нахмурился.

– Он ел орехи из рук Бросающего Кости?

Я повернулся к нему.

– Ел. А что?

Веселье окончательно исчезло с его лица.

– Сам брал?

– Насколько помню, да. Старик его кормил. Мурзик охотно соглашался.

Побед медленно покачал головой.

На мгновение в его лице появилось нечто совсем иное. Не человеческое раздражение и даже не обычное недовольство. Оно промелькнуло слишком быстро, чтобы я успел разобраться, но мне снова вспомнилось, кем на самом деле был стоящий перед нами мужчина.

– Значит, старик не озаботился тем, чтобы не навредить малышу.

Сказано это было негромко. Оттого прозвучало куда серьезнее.

– Он мог не знать, что так получится, – заметил я. – И вряд ли делал это намеренно.

– Скорее всего, нет. Но должен был подумать.

Я поморщился.

– Он не обязан заботиться о Мурзике.

Побед повернул ко мне голову.

– Не могу согласиться, – он помолчал, словно подбирая наиболее понятное объяснение и продолжил. – Белка – ваша собственность, по сути.

Мне это сразу не понравилось.

– Мурзик не вещь.

– Я не сказал, что вещь.

Побед подошел ближе.

– У нас это несколько иное понятие. Ваш дом, ваша земля, существа под вашей защитой – все это часть вашей ответственности. Мурзик живет рядом с вами, принимает вашу защиту, возвращается в ваш дом. Значит, для того, кто входит сюда гостем, он неприкосновенен ровно настолько, насколько неприкосновенно все, что находится под рукой хозяина.

Я задумался.

– Даже если сам Мурзик решил залезть гостю в карман?

– Особенно если сам.

– Почему?

Побед усмехнулся.

– Потому что Мурзик – белка.

С этим доводом спорить было сложно.

– Он не понимает, с кем имеет дело, – продолжил Побед уже серьезнее. – Не знает природы чужой силы и не способен оценить последствия. Бросающий Кости знает. Поэтому ответственность лежит на нем.

Вера тихо спросила:

– Даже если воздействие получилось случайным?

– Намерение имеет значение. Но не отменяет последствий.

Побед нахмурился.

– Старик прекрасно знает, что его сила цепляется за слабых существ. Знает, что азарт ищет, к чему привязаться. В человеке это может оказаться игра, риск, спор, деньги. В вашем зверьке нашлась еда. Ничего удивительного.

Мне стало неприятно.

Перед глазами сразу возник Мурзик, завернутый Иволгиным в одеяло, с одним только торчащим наружу носом. Потом сегодняшний намордник, спрятанный в моем кармане орех и маленькая лапа, многозначительно похлопавшая по ткани.

– Иволгин сказал, что вылечит его.

– Вылечит, – уверенно произнес Побед. – Лешие хорошо умеют вытаскивать подобное из живых существ, особенно если заметили быстро.

– Значит, все закончится хорошо.

– Для белки – наверняка.

Что‑то в его голосе заставило меня насторожиться.

– А для Бросающего Кости?

Побед посмотрел на меня совершенно спокойно.

Я уже начинал понимать, что именно это спокойствие у Древних следовало воспринимать особенно внимательно.

– Считаете, что с него стоит спросить? – уточнил я.

– Обязательно.

Ответ прозвучал без малейшего сомнения.

– За орехи?

Побед слегка нахмурился.

– За небрежность.

Он помолчал и добавил:

– Когда обладаешь силой, которая способна причинить вред одним прикосновением, обязан помнить об этом всегда. Особенно в чужом доме.

Я невольно вспомнил вчерашние слова Морозова о силе. Потом Митрича – о совести, которая должна быть важнее буквы закона.

За последние дни окружающие словно сговорились объяснять мне одну и ту же вещь разными словами: сила сама по себе ничего не оправдывала.

Наоборот, чем ее больше, тем внимательнее приходилось следить за собственными руками.

– И что вы собираетесь делать? – спросил я.

Побед едва заметно улыбнулся.

Мне эта улыбка совсем не понравилась.

– Поговорю со стариком.

– Просто поговорите?

– Для начала.

Я некоторое время смотрел на него.

– Может быть, мне все‑таки лучше самому?

– Нет.

Он ответил спокойно, но так твердо, что я сразу понял: решение уже принято.

– Оставьте это мне, князь.

– Почему?

Побед повернул голову в сторону сада. На его лице снова появилось то странное выражение, в котором человеческого оставалось совсем немного.

– Потому что ваш спрос он может счесть претензией молодого хозяина земли и решить, что имеет право торговаться.

Он посмотрел на меня.

– А мой будет куда более действенным.

Несколько секунд было тихо. Я хотел спросить, что именно Побед понимает под словом «действенным», но передумал. Иногда лучше не уточнять. Особенно когда Древний говорит о другом Древнем.

Из кухни снова раздался приглушенный возмущенный писк, затем голос Никифора:

– Не трогай! Тебе сказано, нельзя!

Я снял пиджак и повесил его на локоть. В кармане тихо перекатился орешек. На мгновение я задержал на нем руку.

Мурзик доверял нам настолько, насколько вообще маленький зверек способен кому‑то доверять. Ел с чужих рук, забирался на плечи, таскал еду, прятал свои сокровища в моей одежде и совершенно не задумывался, может ли кто‑нибудь из тех, кого впустили в этот дом, причинить ему вред.