Во всяком случае, если Владимир Васильевич продолжит мои тренировки в таком же духе, жизнь эта обещала оказаться насыщенной.

После разговора с Анной Павловной возвращаться в дом почему‑то не хотелось.

Я немного постоял возле тренировочной площадки, наблюдая, как дружинники убирают мишени и снаряжение. Морозов уже куда‑то ушел, напоследок еще раз сообщив, что завтра поблажек не будет. Я не стал уточнять, были ли они сегодня. Подозревал, что ответ мне не понравится.

Тело после тренировки ныло почти целиком. Особенно плечи и ноги. Теперь я начинал понимать, почему Владимир Васильевич с таким удовольствием говорил об укреплении выносливости. Видимо, прежде чем укрепить ее, следовало убедительно доказать организму, что прежняя его жизнь была слишком спокойной.

Я медленно пошел к дому, но у самых ступеней вспомнил слова Веры Романовны.

Она сказала, что посадит родимчик там, где влажно и почти весь день держится тень. И еще добавила, что часто гуляет возле старого колодца по утрам. Не знаю, почему эта последняя подробность так хорошо запомнилась. Наверное, мне просто хотелось посмотреть, где будет расти цветок.

Я обогнул дом. За задним крыльцом начиналась совсем другая часть усадьбы. Парадные дорожки сюда почти не доходили, кусты росли свободнее, а старые деревья казались частью леса.

Колодец оказался скрытым от глаз и находился почти у самой ограды. Он был старым, сложенным из серого камня, местами потемневшего от сырости и времени. Над ним стоял деревянный навес с небольшой двускатной крышей. Дерево давно посерело, но выглядело крепким. На перекладине висела цепь, а рядом стояло перевернутое ведро. Земля вокруг действительно была влажной даже сейчас. Тень от дома и старых деревьев почти не пропускала сюда прямое солнце.

Хорошее место. Я сразу понял, почему Вера выбрала его для прогулок.

От дома сюда почти не долетали голоса. Только шелестела листва, изредка скрипела цепь колодца, когда ее трогал ветер, да где‑то за оградой перекликались птицы. Возле каменной кладки рос папоротник, дальше начинались кусты шиповника.

Я прошел вокруг колодца, прикидывая, куда можно посадить родимчик. Наверное, Вера выберет место ближе к камням. Там земля была темнее, а между двумя большими валунами даже сохранилась небольшая ложбинка, где после дождя наверняка задерживалась вода.

Я невольно улыбнулся. Теперь почему‑то было приятно знать, что цветок останется здесь. Вера будет видеть его по утрам.

Я уже собирался возвращаться, когда заметил примятую траву. И сперва даже не придал этому значения. Возле колодца ходили люди: Никифор наверняка присматривал и за этой частью усадьбы, кто‑нибудь из домашних мог приходить сюда за водой, да и сама Вера говорила, что гуляет здесь.

Только трава была примята не со стороны дома. След уходил к кустам.

Я остановился. Потом подошел ближе.

После разговора с Иволгиным о цветке я, видимо, начал внимательнее смотреть под ноги. Еще вчера наверняка прошел бы мимо, а теперь присел и раздвинул ладонью высокие стебли.

Тропинка была узкой. И явно не человеческой. Трава вдоль нее легла ровной полосой, местами оказалась продавлена почти до земли. Между стеблями темнела влажная почва, а на ней виднелись небольшие следы. Разобрать их толком я не сумел, но было очевидно: здесь ходило животное.

И не один раз. Я выпрямился и проследил направление. Тропа огибала колодец, проходила возле шиповника, затем ныряла под кусты и тянулась дальше, к дальней границе усадьбы. К лесу.

Улыбка исчезла. Я подошел к кустам. Ограда в этом месте почти терялась среди зелени. За ней начиналась полоса старых деревьев, а еще дальше уже поднимался лес. Не тот густой и тяжелый лес, каким он становился в глубине владений Иволгина, но вполне достаточный, чтобы подойти к дому незамеченным.

Кто‑то регулярно приходил оттуда к колодцу.

Я осторожно двинулся вдоль тропы. На ветке шиповника что‑то блеснуло.

Я сначала решил, что это высохшая трава, зацепившаяся за колючку. Наклонился, протянул руку и снял несколько волосков. Рыжих. Я растер их между пальцами. Лисья шерсть.

По спине медленно пробежал холодок. В памяти сразу всплыло произошедшее не так давно: рыжая спина среди травы, внимательный звериный взгляд, а потом резкое движение, боль в лодыжке и зубы, сомкнувшиеся на моей коже.

Я невольно посмотрел вниз. Под брючиной отметина была не видна. Но я точно знал, что она оставалась на месте.

Я снова посмотрел на шерсть. Несколько рыжих волосков сами по себе ничего не доказывали. В Северске наверняка водились настоящие лисы. Обычные. Самые заурядные лесные звери, которые охотились на мышей, таскали птицу, если удавалось добраться до хозяйственного двора, и совершенно не интересовались политическим устройством княжества.

Наверное.

После последних недель я уже не был готов поручиться даже за это. Я отпустил шерсть и снова посмотрел на тропу. Она шла прямо к колодцу. К месту, где Вера гуляла по утрам. Эта мысль мне не понравилась. Совсем.

Я прошел несколько шагов обратно и остановился возле каменного борта. Если лиса приходила сюда случайно, беспокоиться было не о чем. Вода привлекала зверей. Здесь тихо, людей почти нет. Вполне естественно, что животное протоптало дорожку от леса.

Только почему‑то объяснение не успокаивало. Я представил Веру ранним утром. Она выходит из дома одна. Спускается сюда, к старому колодцу. Возможно, приносит книгу или просто идет прогуляться перед работой. Здесь еще прохладно, на траве лежит роса, дом остается за деревьями.

А из кустов за ней кто‑то наблюдает. Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось.

Если лисица, что напала на меня, приходит сюда… Я оборвал мысль. Нет.

Пока никаких оснований связывать эту шерсть именно с ней не было. Кроме одного.

Северск слишком часто доказывал мне, что совпадения здесь лучше не оставлять без внимания.

Я снова подошел к шиповнику и внимательнее осмотрел ветви. Шерсть нашлась еще в двух местах. Немного. Несколько рыжих волосков на колючках, один маленький клочок ниже, почти у самой земли.

Зверь проходил здесь неоднократно. И тропа была слишком хорошо заметна.

Я присел возле нее. На влажной земле сохранился отпечаток лапы – небольшой, четкий. Я провел пальцем рядом, не касаясь следа.

Первым желанием было немедленно найти Морозова. Владимир Васильевич наверняка отнесся бы к находке с привычной серьезностью. Потом поставил бы возле колодца половину дружины, вторую отправил прочесывать лес, а Вере Романовне запретил бы выходить из дома без сопровождения.

Последнее она оценила бы особенно высоко. Я невольно усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла. Потому что существовала еще одна мысль. Она была значительно неприятнее первой.

Выпрямился и посмотрел на окно кабинета. Надо было учитывать, что Вера Романовна и впрямь была ведьмой. Я это знал. Но между знанием о том, что человек ведьма, и пониманием того, что именно это означает, оказалась огромная разница.

Я почти ничего не знал о Вере. Эта мысль неожиданно задела сильнее, чем следы возле колодца. Я знал, как она пьет чай. Знал, что, когда сосредоточена, чуть хмурит брови и постукивает карандашом по краю стола. Что по утрам предпочитает тишину. Что устает, но редко жалуется. Что может просидеть ночь возле раненого Иволгина, а утром все равно прийти работать. Что улыбается нечасто, зато от ее улыбки у меня почему‑то становится теплее.

Теперь знал еще и то, где она любит гулять.

А вот о ее силе я не знал почти ничего. Есть ли она у нее или все это лишь догадки и наговоры. До сегодняшнего дня меня это почему‑то не беспокоило. Наверное, потому что Вера Романовна очень быстро стала для меня просто Верой Романовной. Не ведьмой. Не существом, о котором следовало собирать сведения. А человеком, которому я доверял.

Я посмотрел на звериную тропу. А что, если лиса приходит не за ней? Что, если приходит к ней?

Мысль была неприятной, но я заставил себя не отмахиваться. Возможно, рыжий зверь был частью чего‑то совершенно обычного для Веры. Возможно, она прекрасно знала о тропе. Возможно, именно поэтому гуляла здесь по утрам.