– Буду благодарен, если вы мне поможете с этим, – гость снова улыбнулся. – Мне ведь тут жизнь строить.

– Я поговорю с отцом. Но уже не сегодня. Завтра, наверное, – произнес он.

– Утро вечера мудренее, – ответил я.

Роман задумался, потом медленно кивнул. И я заметил, что к парню возвращалась привычная манера держаться, и это было добрым признаком.

– Спокойной ночи, Роман Победович.

– Доброй ночи, Николай Арсентьевич.

Он скрылся в своей комнате, а я прошёл дальше по коридору и вошел в свои покои. На столе стояло блюдце с двумя сахарными слойками. Рядом расположилась небольшая чашка, накрытая фарфоровой крышкой, чтобы напиток не остыл слишком быстро и никто не смог сунуть в него любопытный нос. Под блюдцем лежала записка, написанная неровным, но старательным почерком:

«Ежели проголодаетесь. Только Мурзику не отдавать».

Я невольно улыбнулся. Домовой побеспокоился, чтобы никто не остался голодным.

– Заботливый ты всё‑таки, Никифор, – пробормотал я и в ответ из‑за стены донеслось невнятное ворчание.

Я рассеянно принялся жевать угощение. Затем отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок перед сном. В доме царила тишина, которую прерывали негромкие скрипы. Где‑то снаружи раздался далекий вой, который почти сразу стих.

Было легко представить каким наш уголок видят гости. После столичной жизни тут все кажется чудным и быть может слишком простым. Но во всем этом есть свое очарование.

С этими мыслями я быстро разделся и лег в кровать. Некоторое время еще ворочался, но усталость быстро взяла свое. И я провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся я до будильника. Открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок.

За окном уже рассвело, и свет мягко пробивался сквозь занавески. Где‑то за окном щебетали птицы.

Я сел на кровати, провёл ладонями по лицу, прогоняя остатки сна, и прислушался.

С первого этажа доносился приглушенный звон посуды, тихое ворчание Никифора и возмущенное беличье стрекотание. Видимо, Мурзик снова столкнулся с несправедливым распределением завтрака.

Я быстро привел себя в порядок. А когда вернулся в комнату, то увидел медвежью пижаму, которую не приметил накануне. Она лежала на кресле, словно кто‑то надеялся, что я вновь в нее облачусь, чтобы выйти в люди. Усмехнувшись, я выбрал более подходящую одежду и облачился. Затем направился из комнаты.

В гостиной гостиной пахло травяным отваром, свежим хлебом и горящими поленьями. В кресле у окна уже сидел Морозов. Перед воеводой на столике стояла чашка, рядом лежала сложенная газета.

Заметив меня, Владимир Васильевич повернулся.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – произнес он и сделал глоток отвара.

– Доброе, – ответил я и прошел к свободному креслу. – Надеюсь, вы ждёте меня не потому, что ночью что‑то случилось.

Морозов покачал головой:

– По счастью, ночь прошла спокойно.

Я устроился на своем привычном месте и невольно посмотрел в сторону окна. Сад за стеклом выглядел свежим после ночного дождя. Листья яблонь потемнели, дорожки ещё блестели влагой.

– Гости ещё спят? – не отрывая взгляда от окна уточнил я.

– Старшие, кажется, да, – ответил Морозов. – А вот Роман Победович уже успел спуститься на кухню и узнать про завтрак.

Я удивленно поднял бровь:

– В такую рань?

Морозов пожал плечами:

– Парень быстро обживается, – спокойно ответил он.

Я кивнул на газету.

– Что у нас интересного в свежей прессе?

Воевода взял сложенный лист, развернул и положил на столик между нами.

– Разное, – ответил он. – Обычные северские новости.

Я взял газету, пробежал взглядом по заголовкам. Новости и правда были обычными.

На пристани закончили ремонт одного из складских навесов. На Ольховской улице временно перекрывали проезд из‑за работ по прочистке очистных сооружений, в городской лавке появились новые сорта чая. А в воскресенье на площади собирались устроить небольшой сбор пожертвований для школы при приходе. Особенно выделялась новость про чайку из Рыбацкой слободы: «Неизвестная птица крупного размера повадилась похищать у торговцев копчёную рыбу, не проявляя при этом должного уважения к частной собственности», – прочитал я и взглянул на Морозова. Уточнил:

– Должного уважения к частной собственности?

– Так написано.

– Чайка, видимо, разбойница со стажем, – пробормотал я.

С кухни донеслось возмущённое стрекотание, а затем строгий голос Никифора:

– Сказано же, после завтрака!

– Похоже, Мурзик тоже не проявляет должного уважения к частной собственности, – заметил Морозов и сделал глоток отвара. Я усмехнулся, сложил газету и положил её обратно на столик. Повернулся к воеводе и уточнил:

– Что ещё?

– Старики с Верхней улицы требуют вернуть скамейку к колодцу, – добавил Морозов.

– А куда она делась? – удивился я.

– Её перенесли к лавке местного травника.

– Зачем?

– По мнению управы, которая занимается облагораживанием города, там она нужнее.

– А по мнению стариков?

– По мнению стариков, управа ничего не смыслит в правильном расположении скамеек.

Я усмехнулся.

– А что мешает сделать вторую скамью, чтобы все были довольны? – уточнил я.

– Вы хотите лишить людей повода жаловаться? – воевода вскинул бровь и покачал головой. – Если вы дадите им то, что они просят сразу же, то они перестанут это ценить. И решат, что им надобно что‑то еще. А потом еще.

В этот момент в дверях гостиной появился Никифор. В руках он держал поднос, на котором стояли, тарелка горячих гренок и блюдце с вареньем.

– Вот перекус, – произнёс он, ставя поднос передо мной. – А потом уже газеты эти ваши. От новостей только аппетит портится. А завтрак скоро поспеет.

– Но как же чайка… – начал было я, но домовой строго меня перебил:

– Птица и подождать может. Тем более она, в отличии от вас, уже позавтракала.

Морозов тихо хмыкнул.

– Очень разумный подход.

Домовой важно кивнул и разлил отвар по чашкам. Я взял посуду, благодарно кивнул и сделал глоток, чувствуя, как мир становится теплее. Отвар оказался в меру крепким, горячим, с лёгкой горчинкой.

– Спасибо, Никифор, – поблагодарил его я.

Домовой удовлетворённо кивнул. Замер, словно прислушиваясь, а затем развернулся и быстро покинул гостиную.

– Надо что‑то решать с нашим соседом, – произнес я и сделал глоток. – В свете последних событий, мы совсем про него забыли.

– Вы про Платонова? – уточнил воевода и я кивнул:

– Меня очень заботит то, что мы до сих пор не дали ему ответ.

Воевода нахмурился:

– Я знаю только один способ, мастер‑князь. И он вам не понравится.

Я открыл было рот, чтобы уточнить что же это за способ, но в это момент стороны лестницы послышались шаги, и разговор прервался сам собой. Я поднял голову и увидел старшего Губова.

Гость спускался спокойно, уже одетый и аккуратно причёсанный. Казалось, ночь пошла ему на пользу. Вчерашняя тяжесть не исчезла, но стала мягче, словно после разговора часть груза всё же свалилась с его плеч.

– Доброе утро, мастера, – с улыбкой произнёс он.

– Доброе, – ответил я.

Никифор почти сразу появился на пороге с чашкой.

– Вот, – с улыбкой начал домовой, подходя к столу. – Утреннего отвара вам, для бодрости.

– Благодарю, Никифор, – с улыбкой ответил гость.

Домовой коротко кивнул, принимая благодарность, и скрылся на кухне. Губов же взял чашку, сел в кресло у камина, бросил взгляд на сложенную на столе газету.

И вид у него мигом стал настороженным. Губов не потянулся к газете, не стал спрашивать прямо, но взгляд его задержался на сложенном листе чуть дольше, чем требовалось человеку, который просто заметил утреннюю прессу. Затем он взглянул на меня и спокойно уточнил:

– Что‑то случилось?

– В каком смысле? – не понял я.