– Нам нужно было сделать одно очень важное дело в фонде. ‑пришел я на помощь. – А Роман Победович, как директор Северского заповедника, вызвался нам помочь, ведь так?

Я перевел взгляд на Губова, который непонимающе смотрел на меня.

– Так? – повторил я уже с нажимом.

Роман Победович вздрогнул и кивнул:

– Да, – пробормотал он. – Срочная работа.

Анна Павловна перевела на меня взгляд, в котором читалось и понимание, и благодарность за попытку прикрыть сына, и в то же время лёгкое предупреждение, что она всё равно прекрасно видит истинное положение дел.

– Ну, работа – это святое, – ответила она. – Присоединяйтесь к нашим посиделкам. Инга Сергеевна заваривает превосходный чай.

Она кивнула на хозяйку дома, и Инга улыбнулась.

– В Северске отвар часто помогает найти общий язык.

– Святая правда, – согласилась Губова. И от этой фразы Роман Победович приоткрыл рот и едва не выронил злополучный пакет с уже остывшей выпечкой.

Мы направились к беседке по дорожке, выложенной плоскими камнями, между которыми пробивалась трава.

Роман первым шагнул под свод. Подошёл к столу и осторожно положил гостинец рядом с чайником.

– Один, кажется, украла кошка, – глядя на мать, с виноватым видом сообщил директор заповедника.

– Рыжая? – с улыбкой уточнила Инга.

– Она, – растерянно пробормотал Губов.

– Аглая, – вздохнула девушка.

Отец Романа едва заметно усмехнулся и сделал глоток чая.

– Садитесь, мастера, – предложила хозяйка дома, указывая на свободные места. – Отвар как раз настоялся. Самое то после тяжелого, полного забот утра.

При этой фразе она лукаво прищурилась и посмотрела на меня, словно бы знала о том, что утро и правда выдалось не из легких. И я кивнул:

– Благодарю.

Мы с Морозовым заняли места за столом. Беседка оказалась удивительно уютной. Дощатый пол был чисто вымыт, у перил стояли кресла, на одном из которых лежал скомканный вязаный плед, на перекладинах по потолком сушились небольшие пучки трав, перевязанные бечёвкой. Где‑то рядом жужжала пчела, неуверенно кружась над цветами. Она то зависала над раскрытым венчиком, едва касаясь его лапками, то вдруг отлетала в сторону, будто передумав, и принималась описывать в воздухе ленивые, дрожащие круги. Чуть дальше шумел ещё влажный после дождя сад.

Инга разлила чай по чашкам и протянула их нам. Я благодарно кивнул, принимая посуду. Напиток в чашке был светло‑янтарным, с тонким зелёным оттенком. От чашки поднимался пар, пахнущий мятой, смородиновым листом, липовым цветом и чем‑то горьковатым, лесным. Я сделал глоток и неожиданно почувствовал, как вызванная советом головная боль чуть отступила.

– Хороший чай, – признал я.

– У вас болела голова, – спокойно сказала Инга.

Я поднял на неё взгляд и удивленно уточнил:

– Это так заметно?

Девушка улыбнулась, и в солнечном свете мне показалось, что клыки у нее слегка длинноваты для человека. Впрочем, я прекрасно понимал, что это только мое чутье. А сидевшая рядом Губова видит в сирене очень милую девушку, которая умеет расположить к себе и поддержать беседу.

– Считайте это чутьем, – склонив голову, лукаво ответила она.

Анна Павловна посмотрела на неё почти с восторгом.

– Инга Сергеевна обладает редким умением видеть суть, Николай Арсентьевич, – сочла нужным пояснить она. – Точно подмечать самые мелкие вещи.

Роман Победович расправил плечи так горделиво, будто это он лично научил Ингу видеть эту самую суть и подмечать все. Морозов заметил этот жест и тихо хмыкнул.

– А вы, похоже, уже составили об Инге мнение, – предположил я, глядя на женщину.

Анна Павловна взяла стоявшую на столе чашку и сделала глоток отвара:

– Пока только самое предварительное, – уклончиво ответила она, и от этих слов Роман тут же заметно напрягся.

– И какое? – осторожно уточнил он, глядя на мать.

– Что у тебя наконец‑то появился вкус, – вздохнула женщина. – Не знала, что я это скажу, но жизнь здесь и правда пошла тебе на пользу. И ты, наконец, встретил настоящую, живую девушку, которая не чета этим твоим пустым столичным избранницам, к которым ты испытывал интерес, и в которых не было ни грамма ума. И ни грамма фантазии.

Щеки Романа Победовича налились румянцем. Парень открыл было рот, но ничего не сказал. Вместо этого кивнул и сделал глоток отвара.

Инга опустила взгляд на чашку, и мне показалось, что она тоже слегка смутилась. Но держалась она достойно.

– Анна Павловна преувеличивает, – едва слышно произнесла хозяйка дома.

– Моя жена делает это очень редко, – заметил супруг Губовой.

Анна Павловна бросила на мужа короткий взгляд, и он поспешно поправился.

– То есть, почти никогда.

Морозов кашлянул в кулак. Я же сделал вид, что рассматриваю сад. На листьях яблони ещё держались капли недавнего дождя, и когда лёгкий ветер трогал ветви, они срывались вниз и падали в траву почти беззвучно. Пчела лениво кружила над цветами у края дорожки, то подлетая ближе к столу, то снова исчезая среди мяты и мелиссы. И вызванная недавними событиями тревога, начала словно бы понемногу растворяться.

– Вы разбираетесь в травах? – спросил Морозов, чтобы развить беседу. – У вас их много в саду.

– Это просто увлечение. Знаете, некоторые травы после дождя становятся мягче, – проговорила Инга, разламывая пальцами тонкий стебелёк. – Не по свойствам, а скорее по нраву. Полынь, например, лучше брать в сухую погоду. После дождя она будто обижается и от этого теряет резкость. А вот мелисса, наоборот, от влаги раскрывается, лучше передавая аромат и полезные свойства.

– У трав есть нрав? – с интересом уточнил отец Романа.

– У всего есть нрав, – спокойно ответила Инга. – У людей, домов, леса, воды. Травы ничем не хуже.

Анна Павловна слушала её с таким вниманием, что Роман Победович перестал даже пытаться скрывать изумление. Он то смотрел на Ингу, то на мать, и всякий раз на лице его появлялось выражение человека, который наблюдает редкое действо и очень боится его спугнуть.

– В столице травы обычно продают уже сухими, в аптекарских лавках, – сказала Анна Павловна. – В красивых коробочках, с печатями.

– Там от них мало что остаётся, кроме названия, – мягко ответила Инга.

Морозов сидел рядом со мной, держа чашку обеими руками, и смотрел на хозяйку дома с ленивым, но внимательным интересом. Его лицо ничего не выражало, однако я уже достаточно хорошо знал воеводу, чтобы понять: он явно увлечен беседой.

– Вот видите, Роман Победович, – произнёс Морозов, когда Инга ненадолго замолчала, разливая по чашкам свежий чай. – Вы боялись абсолютно зря.

– Возможно, самое страшное просто ещё впереди, – буркнул Губов, быстро смекнув, что воевода его подначивает.

– Роман, – укоризненно произнесла Анна Павловна, и директор заповедника сразу выпрямился.

– Я ничего, матушка. Просто рассуждаю.

– Тебе вредно рассуждать вслух, – заметила Губова. Воевода же довольно усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Сделал глоток отвара и произнес:

– Это лучший чай, который я только пробовал.

Инга опустила взгляд и зарделась:

– Скажете тоже, – смущенно пробормотала она. – Просто травы, которые я составляю в правильной последовательности. Вот и все. Никакого секрета.

Она улыбнулась и развела руки.

Анна Павловна взяла с тарелки пирожок, аккуратно разломила его, попробовав, коротко кивнула.

– А еще, здесь на удивление вкусная выпечка. Столичным сетевым лавкам очень до нее далеко. Хотя, казалось, бы, наши заведения имеют отличительные звезды лучших кулинарных критиков.

Она едва заметно улыбнулась. Причём в этот раз улыбка была почти домашней. Я же поймал себя на том, что начинаю расслабляться. Эта веранда, чай, запах трав, влажный сад после дождя, спокойный голос Инги – всё это действительно действовало лучше лекарств. Даже недавнее заседание и таинственный доброжелатель отступили куда‑то на край сознания, словно все это было не сегодня, а когда‑то давно. Впрочем, идиллия была недолгой. И прервал ее зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Молчанова. Удивленно поднял бровь: