– Итак, можешь начинать, – позволил я, спуская ноги на пол.

Стопы тут же утонули в мягких тапочках. Слишком теплых и уютных. Настолько, что я не удержался и довольно, почти блаженно выдохнул.

– М‑м… – невольно вырвалось у меня.

И этот звук оказался куда красноречивее любых слов. Никифор мгновенно преобразился. На его лице появилась настоящая улыбка.

– Хороши тапки? – уточнил он, уже заранее зная ответ.

Он даже чуть подался вперёд, будто ожидал заслуженной похвалы, но, не дождавшись её вслух, всё равно продолжил, не скрывая довольства:

– Я старался. Шил.

Он произнёс это с тем спокойным достоинством мастера, который не нуждается в лишних словах, потому что результат говорит за него.

– Мне, конечно, не сложно, – добавил он, чуть смягчив тон. – Но стоит понимать, что я уже немолод.

Он вздохнул. Лёгко, но с намёком на ту самую тяжесть, о которой собирался сказать.

– Иногда мне тяжеловато бывает исполнять свои обязанности…

Я поднял на него взгляд и невинно уточнил:

– Вы собираетесь на пенсию?

Никифор замер. Потом медленно моргнул, будто не сразу поверил, что услышал именно это.

– Князь… – протянул он с выражением, в котором смешались упрёк и искреннее недоумение. – Вы сейчас серьёзно?

Я не удержался от лёгкой усмешки. Потому что в его взгляде было столько искреннего возмущения, что не поддеть его было бы почти невежливо.

Никифор встрепенулся, будто я неосторожным словом задел не просто его самолюбие, а что‑то куда более важное. Он вперил в меня недовольный взгляд, в котором вспыхнуло живое возмущение, и тут же вскочил с места, едва не опрокинул стул.

– Какая пенсия? – возмутился он, даже не пытаясь сдержать эмоции. – Вы, княже, палку то не перегибайте.

Он шагнул ко мне ближе, приосанился и, кажется, даже стал чуть выше ростом, будто одним только видом хотел доказать свою состоятельность.

– Может, я и старый, но не бесполезный, – продолжил он с нажимом. – Да я в самом расцвете сил!

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно ставил точку в этом утверждении.

– Да я, может, завтра‑послезавтра жениться надумаю, – добавил он с вызовом. – И ещё домовят завести смогу. Десять, не меньше. А ещё…

– Я понял, – перебил я его, поднимая ладони в примирительном жесте. – Я понял, что ты не про пенсию пришёл говорить.

Но Никифор уже разошёлся.

– Ну какая пенсия? – продолжил он, не сбавляя оборотов. – Неужто я и впрямь выгляжу так скверно?

Он обвёл себя взглядом, словно проверяя, не упустил ли чего.

– Мне всего‑то несколько сотен, – добавил он с таким видом, будто речь шла о сущем пустяке. – Да я ещё ого‑го…

Он даже плечами повёл, демонстрируя бодрость.

– У меня и седины всего пучок. И даже морщин нет… почти, – уточнил он, чуть смягчив тон. – А те, что есть – всё от нервов.

Он сделал паузу. И с явным упрёком добавил:

– И, между прочим, нервы все от вас.

Я удивлённо вскинул брови.

– От меня?

– Ну не лично от вас, – поспешно отмахнулся он, но тут же пробормотал себе под нос: – Тоже мне, персона важная…

И, словно спохватившись, снова выпрямился и заговорил уже более уверенно:

– От человеков домашних. От всех вас столько хлопот.

Он тяжело вздохнул, будто в этом вздохе уместилась вся его долгая служба.

– Вот Вера вроде радовала тем, что хлопот не доставляла, – продолжил он, и в голосе его мелькнула тень прежнего удовлетворения. – А теперь и она…

Он замолчал. Я насторожился.

– Что не так с Верой Романовной? – спросил я, внимательно глядя на него.

Никифор посмотрел на меня с тем выражением, в котором сквозила какая‑то почти философская усталость.

– А что с людьми может быть так? – парировал он, разводя руками. – Люди – они ведь… люди.

Он махнул рукой, словно этим жестом можно было объяснить всё и сразу.

– Но речь‑то не о ней, – добавил он, чуть смягчившись. – Я ведь к вам и впрямь по делу пришёл.

Он покачал головой и с лёгким упрёком посмотрел на меня.

– А вы меня заболтали совсем, – продолжил он уже спокойнее, но с тем же недовольством. – Лишь бы лясы точить, да от важного отвлекать.

Я невольно усмехнулся. Потому что в этой его претензии было столько привычного, почти родного, что спорить с ней не хотелось.

– Ну так говори уже, – сказал я, устраиваясь удобнее и глядя на него внимательнее. – Что за дело?

Никифор вздохнул. И на этот раз уже не возмущённо, а собранно. Словно наконец вспомнил, зачем пришёл.

– Заболтали вы меня, Николай Арсеньтевич.

– Виноват, – произнёс я, разводя руки в стороны с самым что ни на есть добродушным видом, будто этим жестом можно было не только признать свою вину, но и заранее получить прощение.

Никифор фыркнул, но взгляд его заметно смягчился.

– Вот и старый князь такой же был, – внезапно выдал он, и в голосе его прозвучало нечто такое, чего я раньше почти не слышал.

Он чуть отвернулся, будто сам удивился собственной откровенности, и на мгновение его глаза блеснули влагой, которую он тут же попытался скрыть.

– Знал, как меня умилостивить, – добавил он уже тише. – Никогда не мог я на него долго серчать.

Он покачал головой, будто вспоминая что‑то своё, и даже уголки губ его тронула слабая улыбка.

– Даже когда он бедокурил.

Я невольно усмехнулся, но вопросов задавать не стал.

Что именно могло считаться «бедокурством» в глазах домового, оставалось только догадываться. Возможно, недоеденный завтрак, оставленный без внимания чайник или забытая шапка – для Никифора такие вещи вполне могли быть поводом для серьёзного разговора. И, судя по всему, старый князь умел эти разговоры переживать без потерь.

Я же решил не углубляться в воспоминания.

– Так что за дело у тебя ко мне? – уточнил я, стараясь вернуть разговор в нужное русло и одновременно надеясь, что домовой наконец перейдёт к сути.

Никифор тяжело вздохнул.

– Важное, – сказал он, и в этом слове уже не было ни раздражения, ни упрёка.

Он снова покосился на дверь, словно проверяя, не стоит ли за ней кто‑нибудь лишний, затем сделал шаг ко мне ближе и понизил голос.

– Тут такое дело…

Он наклонился чуть вперёд, почти доверительно, и продолжил уже совсем тихо:

– К девице из нашего дома кто‑то повадился носить цветы.

– Чего? – опешил я, даже не сразу поняв, правильно ли расслышал.

Никифор недовольно поджал губы, будто моё удивление лишь подтверждало его худшие опасения.

– Вот и я считаю, что это глупость несусветная, – заявил он с убеждённостью человека, который уже успел всё обдумать и вынести окончательный вердикт. – Я бы понял, если бы носили грибы.

Он загнул палец, словно перечислял очевидные вещи.

– Или ягоды какие, – продолжил он. – На худой конец – травы для чая.

Он сделал паузу, давая вес каждому слову, и затем с явным отвращением добавил:

– Но цветы…

Старик скривился.

– Они совершенно бесполезные.

Я невольно усмехнулся, но тут же подавил это желание.

– Вы уверены, что кто‑то именно носит цветы, а не бросил случайно сорванную травинку? – спросил я спокойно.

Домовой тут же приосанился.

– Я не страдаю от старческого слабоумия, – сурово объявил он и даже подбоченился, будто собирался отстаивать свою правоту до последнего. – Знаю, о чём говорю.

Он кивнул сам себе и продолжил уже более обстоятельно:

– Я нашёл цветочки на крыльце. Решил поначалу, что это наш Гаврила притащил из подлеска, – добавил он.

На лице его мелькнула тень недовольства.

– Он иногда как блаженный себя ведёт.

Никифор тяжело вздохнул и покачал головой, словно в этом одном вздохе выразил всё своё отношение к человеческой природе.

– Так ещё и к Ладушке неровно дышит, – продолжил он, понизив голос, будто делился особенно важным наблюдением. – И от этого ещё глупее становится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисходительность и лёгкое осуждение.