– Тяжело ей, – я покачал головой.

– У каждого своя ноша, – возразил собеседник и пожал плечами. – И непосильной Всевышний не дает. В этом я уверен.

Я не успел ничего ответить, как воевода подозвал следующего рабочего, и завел с ним разговор.

К полудню все рабочие были опрошены. И я с удивлением отметил, что к каждому человеку Морозов искал индивидуальный подход. Он то интересовался качеством инструментов, сетовал на бюрократию, которая мешает нормальной работе, беспокоился об условиях труда. Это вызывало расположение людей. Собеседники оживлялись, начинали жаловаться на свои проблемы. Кто‑то говорил про дурную погоду, кто‑то пенял на пересоленную в обед кашу. Другой человек заявил, что стоило перед началом работ провести ритуал, который умилостивил бы водяного.

– Сдается мне, что это русалки испортили подпорки, – тихо поделился с нами этот человек, поправляя пояс, покрытый мудреной вышивкой. – Они и не на такое способны, уж поверьте.

Мужчина оглянулся, убеждаясь, что нас никто не подслушивает, и сообщил почти шепотом:

– Если водяной не одобрит восстановление порта, то не ждите хорошего, милсдари.

Воевода многозначительно поднял бровь, а потом с таким же заговорщическим видом осмотрелся и сообщил:

– И многие с тобой согласны?

Работник потер затылок и неопределенно повел плечом.

– Есть те, кто так считает. Мы особо не брякаем языком. Потому как за такое могут не только на смех поднять, но и решить, что за всеми бедами стоят верящие в нечистых.

– Неужто ты думаешь, что мы перед таким проектом не убедились, что главный… – Морозов бросил взгляд в сторону плещущейся недалеко воды, – не против стройки.

– Неужели… – ахнул мужик и тотчас осенил себя коротким охранным знаком. Потом он перевел на меня полный надежды взгляд.

Я кивнул, давая понять, что воевода говорит правду.

– Так это все меняет, – посветлел работник и потер ладони. – Значит, все получится.

– И другим передай, – посоветовал Владимир Васильевич. – Только тихо. Не надо будоражить народ.

– Все сделаю в лучшем виде, мастера, – поклонился мужичок и отошел к стайке своих приятелей.

Только с одной группой воеводе было тяжело найти общий язык. Но это было понятно: судя по синим смазанным татуировкам на руках, работники принадлежали к группе каторжан. Такие жили по старым правилам, и сотрудничать с представителями власти им было неприемлемо. А еще, судя по всему, они знали все способы воеводы втираться в доверие, и на контакт не шли. Так что потеряв десять минут, Морозов спокойно произнес:

– Запомни, мальчик, и своим передай. Я не последний человек в княжестве. И очень не хочу ухудшать вашу жизнь. А я могу это сделать, поверь.

Он внимательно посмотрел на рабочего.

– Пугаете, мастер‑воевода? – оскалился тот. – Я уже пуганый.

Воевода покачал головой и заговорил приглушенным голосом, словно делился чем‑то особенно ценным и тайным:

– Очень сомневаюсь. Есть вещи куда страшнее, чем каторга. Например, когда я потеряю терпения, то попросту вызову сюда жандармов. Мастер Зубов остановит работы на неопределенный срок, пока разбирательства не закончатся. И за это тебе твои товарищи спасибо не скажут.

Морозов сделал паузу, внимательно глядя на рабочего, а затем продолжил:

– Впрочем, может так сложиться, что Зубов попросту отправит вас всей бригадой в острог. Вы же, как я понимаю, отбывали наказание? Вот поэтому вы и станете первыми подозреваемыми. Причем запрут вас в блоке, где находятся такие же подозреваемые в преступлениях против Императора и конституционного строя Империи. А условия содержания там куда тяжелее, чем в общей массе с ворами и жуликами.

– Права не имеете! – поспешно возразил каторжанин.

– Твоя правда, – вынужден был согласиться Морозов. – Но система иногда допускает ошибки. Когда найдут настоящих виновных, вас выпустят из острога. Перед вами даже извиняться. Вы получите право на реабилитацию своего честного имени. Но я вас уверяю, за тот короткий промежуток, пока вы будете сидеть в застенках особого отделения, вы станете совершенно другим человеком.

Эта речь имела успех, и каторжанин очень активно пошел на контакт, рассказав все, что видел и что знает. И даже пообещал поспрашивать про случившееся у других рабочих, за что получил от Морозова благодарность.

К полудню мы встретились с остальными дружинниками. И сверили списки.

– Все заявленные на месте, – произнес воевода.

– Объект никто не покидал, – добавил дружинник, который ставил метки.

– Никто не видел ничего странного, – отчиталась Лада.

– Это и удивительно, что за все утро на такой оживленной площадке никто ничего необычного не заметил. – Воевода задумчиво потер подбородок.

– Выходит, что кто‑то проник на объект ночью, – заключил я.

– Охрана тоже ничего не видела, – ответил один из дружинников. – Они из бывших жандармов. Патрулируют территорию раз в час, ставят на территории маячки, которые поднимают тревогу, когда к ним приближается чужак.

– Значит, группа, которая проникла на стройку, знала все маршруты патрулей, – ответил я. – И места, где установлены маячки.

– Скорее всего, они зашли со стороны воды, – добавил Морозов. – Так было бы проще.

– Охрану порта нужно усилить, – подытожил я. – Чтобы полностью исключить такие… проникновения. Потому что я уверен: эти недоброжелатели будут мешать реконструкции и обязательно попытаются сорвать открытие.

– Князь прав, – согласился воевода. – Если диверсия произойдет при репортерах – это будет катастрофа. Им только дай возможность разнести плохие вести. Сюда вмиг стянуться всякие бездельники, чтобы поглазеть и посплетничать. Лада, найди через мастера Молчанова нескольких человек, которые усилят охрану.

Девушка кивнула:

– Будет сделано, Владимир Васильевич.

– Ну а мы поедем и поговорим с Ильей, – заключил Морозов и направился к авто. Я последовал за ним.

* * *

Машина въехало на центральную площадь. Затем притормозила у какого‑то неприметного здания. Водитель заглушил двигатель и повернулся ко мне:

– Мне нужно поговорить с одним… человеком, – произнес он, сделав ударение на слове «человек». – Может быть, он в курсе, кто стоит за происшедшим.

– Я пойду с вами, – начал было я, но Владимир нахмурился:

– Этот… мой знакомец немного недоверчивый. И не особенно хорошо относится к человекам. Он вряд ли сможет открыто говорить в вашем присутствии, – пояснил он. – С вами эта беседа может занять куда больше времени, Николай Арсентьевич.

– Хорошо, – не стал спорить я, и воевода кивнул:

– Спасибо за понимание. Он личность занимательная. Когда‑нибудь обязательно познакомлю вас с ним. Но не сегодня.

С этими словами он открыл дверь, вышел из салона и направился к зданию. Я же какое‑то время глядел в окно, а затем покинул автомобиль, чтобы прогуляться и размять ноги.

– Дядь, а дядь, купи газету, – послышался звонкий мальчишеский голос.

Я обернулся. В нескольких шагах от меня стоял худой мальчишка лет двенадцати худощавый и юркий, как стриж. Копна светлых, слегка всклокоченных волос торчала из‑под поношенной кепки. Веснушчатое лицо с любопытными карими глазами лучились энергией, а на губах играла предприимчивая улыбка. В руках он сжимал несколько нераспроданных номеров газет, которые явно пытался реализовать до конца дня. По тому, как уверенно мальчишка держался на площади и подходил к потенциальным покупателям, было видно, что газеты он продает уже давно.

Я улыбнулся, сунул руку в карман:

– Смотрю, торговля сегодня идет бойко, – заметил я, кивнув на стопку прессы.

– А то! – хитро сощурился парнишка. – Уже какую партию продаю. Уж больно сегодня в номере новости интересные.

– Уговорил, шельмец, – протянул я, и вынул мелкую купюру. – Держи…