– Холодный.

– Попроси Никифора сделать свежий.

– Сама справлюсь, – она поднялась с кресла и направилась к двери. Но на пороге остановилась и обернулась. – Выходит, этот утренний переполох никак не связан с Платоновым?

– Выходит, так, – признал я.

Марина кивнула и вышла. Её шаги затихли в коридоре. А я остался стоять у окна, чувствуя лёгкий укол совести. Сестра доверяла мне, а я скрывал от неё правду об Иволгине. Но рассказать ей о старшем народе означало втянуть её в мир, к которому она пока была не готова.

– Николай Арсентьевич, завтрак подавать в столовую?

Голос Никифора вырвал меня из раздумий, и я отошёл от окна. Произнес:

– Да.

Домовой кивнул и исчез за дверью. А я направился в столовую, чувствуя, как голод, наконец, напомнил о себе. День обещал быть долгим и очень напряжённым.

Когда я вошёл в столовую, завтрак уже ждал на столе. На широком фарфоровом блюде дымилась золотистая, с чуть подрумяненными краями яичница с беконом. Рядом стояла плетёная корзинка со свежими булочками, от которых тянулся тёплый, сдобный аромат. Масло в фигурной маслёнке было нарезано аккуратными завитками, а в небольшой вазочке темнело густое и тягучее малиновое варенье. От фарфорового чайника с потёртой позолотой поднимался пар, и я уловил знакомые нотки мяты, чабреца и чего‑то ещё, сладковато‑терпкого.

Марина уже сидела за столом, задумчиво водя пальцем по краю пустой тарелки. Едва я сел рядом с ней, в помещении появилась Вера. Секретарь заняла место напротив нас и тут же раскрыла свой неизменный блокнот, принявшись листать страницы и что‑то помечать карандашом. Её брови то и дело хмурились, а губы беззвучно шевелились, будто девушка проговаривала про себя какие‑то слова.

Морозов пришёл последним. Воевода остановился в дверях, окинул комнату цепким взглядом, будто проверяя, всё ли в порядке. Затем прошёл к столу и занял место у края, кивнул Никифору в знак приветствия и молча потянулся к чайнику. Его движения были скупыми, точными, как у человека, привыкшего экономить силы.

Некоторое время мы ели в тишине. Туман за окном понемногу рассеивался, и сквозь поредевшую пелену облаков пробилось робкое солнце, лучи которого легли на скатерть бледными, размытыми пятнами. Где‑то в саду защебетала птица, словно пытаясь разрядить напряжение. Лишь когда тарелки опустели, а Никифор бесшумно собрал грязную посуду и разлил по чашкам свежий отвар, я нарушил тишину:

– Договоры с артелями готовы? – спросил я у Веры, намазывая булочку маслом. Хлеб был ещё тёплым, и масло тут же начало таять, впитываясь в мякоть.

– Почти, – ответила секретарь, не поднимая глаз от блокнота.

– Хорошо, – довольно произнес я и откусил кусочек. Булочка оказалась восхитительной, с хрустящей корочкой и нежной, воздушной сердцевиной. – Тогда я сам отвезу их мастеру Климову. Заодно обсужу с ним сроки восстановления порта.

– Назначить вам встречу с главой гильдии промышленников? – деловито уточнила Вера, и я кивнул. Секретарь тут же открыла чистую страницу и оставила очередную пометку мелким, убористым почерком.

Морозов с глухим стуком отставил чашку и поднялся из‑за стола:

– Пойду подготовлю машину, – коротко сказал он.

– Само собой, – ответил я.

Воевода кивнул присутствующим и вышел из столовой. В коридоре послышались тяжелые шаги, а через минуту хлопнула входная дверь. Ещё через несколько секунд за окном мелькнула его широкая спина в тёмной куртке. Воевода направлялся к гаражу, и я заметил, как он на ходу оглядывает территорию.

Вера захлопнула блокнот и поднялась:

– Прошу меня простить, – произнесла секретарь. – Мне нужно собрать документы и проставить последние печати.

Я кивнул и сделал глоток отвара. Тёплая, горьковатая жидкость приятно согрела горло:

– Хорошо.

Вера коротко, мягко улыбнулась и вышла из столовой, оставив нас с Мариной одних.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Сестра крутила в пальцах пустую чашку, рассеянно глядя куда‑то в окно. Солнечный свет падал на её лицо, высвечивая тени под глазами и тонкую морщинку между бровей, которой раньше я не замечал. На её лице застыло то самое задумчивое выражение, которое я помнил ещё с детства. Обычно оно означало, что сестра собирается задать неудобный вопрос и тщательно готовится, подбирая каждое слово.

– Что? – спросил я, предчувствуя продолжение утреннего разговора.

– Этот Иволгин, – не поворачиваясь, медленно произнесла она. – Ты сказал, он лесничий. Живёт особняком. Людей не жалует.

– Верно.

– И при этом вы с ним обсуждаете создание заповедника?

– Ну да, – удивлённо произнёс я.

Марина, наконец, повернулась ко мне. Её глаза сузились, как у кошки, учуявшей мышь:

– Но ведь заповедник подразумевает целый штат работников от природоохранного ведомства, – произнесла она, чуть наклонив голову. – А ещё бесконечные проверки, из экологии, исследовательские группы, научные экспедиции. Да и просто толпы школяров на экскурсиях. Как‑то не вяжется это с «людей не жалует».

Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал беспечно:

– Это лучше, чем десяток мануфактур, сотня рабочих, постоянный визг бензопил и рёв двигателей тягачей.

Марина помолчала, обдумывая мои слова. Её пальцы продолжали крутить чашку, и я заметил, как побелели костяшки. Затем она поставила емкость и посмотрела мне прямо в глаза:

– Сдаётся, что ты не всё мне рассказываешь, братец.

Я не ответил. Только отвёл взгляд к окну, за которым покачивались на ветру ветви старой липы. Тени скользили по стеклу, словно чьи‑то беспокойные пальцы.

– Есть вещи, о которых лучше не знать, – наконец произнёс я.

– Но я хочу быть в курсе того, что здесь происходит, – ответила сестра, и я услышал в её голосе стальные, требовательные нотки. Те самые, от которых в детстве у меня мурашки бежали по спине. – В конце концов, это касается меня.

Я повернулся к ней. Марина смотрела на меня прямо, не отводя глаз. В её взгляде не было ни страха, ни растерянности. Только та самая знакомая упрямая решимость, которую я не раз замечал в глазах нашего отца. И в этот момент я понял, что рано или поздно мне придётся рассказать ей всё. О Старшем народе. О Никифоре. Об Иволгине. О мире, который существует параллельно с нашим и иногда, вот как сегодня утром, напоминает о себе. Мир, с которым надо считаться. Иначе все станет намного хуже.

Я вздохнул и потёр переносицу.

– Вернусь от Иволгина, и поговорим, – ответил после паузы и отставил чашку. – Обо всём. Обещаю.

Марина хотела возразить, я даже заметил, как дрогнули её губы, когда она собиралась что‑то сказать, но в этот момент в коридоре послышались шаги, и в дверях появился Никифор:

– Николай Арсентьевич, машина готова, – произнёс он ровным голосом.

Я кивнул и поднялся из‑за стола. Стул скрипнул по паркету, нарушая повисшую тишину.

– Мы ещё вернёмся к этому разговору, – глядя на сестру, мягко произнес я.

Марина ничего не ответила. Только кивнула и сделала ещё один глоток остывшего отвара. Её лицо было непроницаемым, но я заметил, как напряглись мышцы на её шее.

Я вышел из столовой, пересек коридор и вышел в гостиную, где меня уже Вера с кожаной папкой в руках.

– Всё готово, – сказала она, протягивая мне документы. – Мастер Климов подтвердил встречу через час, в здании гильдии. Но добавил, что если вы немного задержитесь, ничего страшного не случится.

– Спасибо, – произнёс я, принимая бумаги.

Вера кивнула и направилась в сторону моего кабинета. Я же подошёл к входной двери, толкнул её и вышел на крыльцо.

Свежий утренний воздух ударил в лицо. Пахло мокрой травой, цветами и чем‑то ещё, неуловимо горьковатым. Капли воды, оставленные ночным дождем, сверкали на перилах крыльца, на листьях кустов и на гравии дорожки. Где‑то в кронах деревьев перекликались птицы, и их голоса звучали непривычно громко в утренней тишине.