Он говорил всё быстрее, словно боялся, что если замолчит, то уже не решится продолжить.

– Меня прислали только расспросить вас, – заговорил он, глядя куда‑то в сторону, будто боялся встретиться со мной глазами. – Может быть, посмотреть записи или следы. Ничего больше.

Парень помолчал, словно собирался с духом, а потом почти шёпотом добавил:

– В меня… не особенно верят.

Сказал это так тихо, будто боялся, что мы его осудим. И сразу густо покраснел, да так равномерно, что даже веснушки на его лице стали казаться ярче.

Мне на секунду показалось, что перед нами стоит не инспектор из столицы, а мальчишка‑гимназист, который проявил инициативу и впервые сделал что‑то по‑настоящему важное, а теперь боится, что его сейчас отругают за самодеятельность.

– А зачем тогда прислали, если нам не верят? – опешил я, даже не пытаясь скрыть удивления. Ситуация становилась всё менее логичной, и всё более… столичной, что ли.

– Потому что за ним должен приехать кто‑то весомее и важней, – спокойно, почти деловито произнёс Морозов, давая понять, что знает такие схемы лучше расписания поездов. – А Гаврила Платонович вызвался добровольцем, которому поручили просто разузнать обстановку. Я правильно понял?

От того, как он уверенно это сказал, стало только тяжелее.

На Дроздова в этот момент сделалось почти физически больно смотреть. Плечи его опустились, точно кто‑то снял с него не рюкзак, а надежду. Взъерошенные волосы тут же съехали вперёд, скрывая половину покрасневшего лица. Он словно собирался стать меньше, незаметнее… может, даже прозрачнее.

– Правильно вы всё поняли, – тихо проговорил он. Голос был ровный, но с тем дрожащим оттенком, что бывает у человека, отвернувшегося, чтобы не выдать слезу. – Я выпросил для себя этот шанс. Хотел попасть сюда первым.

Он сглотнул, будто слово «шанс» застряло в горле.

– Настоящий проверяющий должен был приехать позже, – объяснил он, глядя в траву, словно отчитываясь за двойку. – Примерно к концу недели. Я должен был собрать для него любую информацию, что успею. И помочь найти путь в лес… туда, где видели оленя.

Он замолчал, будто отдал последнюю часть себя в эти слова.

И в этом молчании было так много честности и стыда, что хотелось положить ему руку на плечо и сказать что‑нибудь простое, человеческое: «Ты справился лучше, чем те, кто должен был приехать».

– Но вы всё сделали сами, Гаврила Платонович. Так сильно хотелось получить всю славу себе? – сурово осведомился Морозов, и голос его прозвучал так, будто он уже готов выписать выговор за самодеятельность.

Я ещё не успел открыть рот, чтобы смягчить тон, как Дроздов резко выпрямился. Плечи поднялись, взгляд вспыхнул, кулаки сжались так крепко, будто он собирался доказать свою правоту всему миру сразу.

– Мне не нужна слава! – выпалил ревизор запальчиво, даже слишком громко для человека, стоящего перед нашим крыльцом. – Я не хочу медалей, наград, статей в газетах. Мне… такого точно не надо.

Он замолчал, будто боялся сказать лишнее, но обида и честность внутри него уже прорвали дамбу.

– А чего же вам надо? – вежливо уточнил Морозов, переходя в свой фирменный тон «мастер допроса»: спокойный, мягкий, но такой, от которого хочется выложить всё до последней мысли.

Гаврила выдохнул и посмотрел прямо на нас. Теперь в его глазах не было растерянности. Там была решимость. Молодая, ещё не наточенная опытом, но очень честная.

– Мне нужно, чтобы олень правда был, – сказал он твёрдо. – Потому что мой куратор открыто заявил, что его здесь быть не должно. Именно «не должно», а не «не может быть».

Он выделил эти слова так тяжело, что на мгновение даже птицы, кажется, перестали петь.

– Не могу ничего доказать, – продолжил он уже тише. – Но мне показалось… что этот олень нашему ведомству не особенно нужен.

Гаврила вновь понизил голос, будто делился тайной:

– Моё руководство не было в восторге от вести из Северска.

Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы, переменил ногу и добавил, уже почти шёпотом:

– Я… почувствовал, что если не приеду первым, то кто‑то сделает так, чтобы этот олень… исчез. И уже никогда не попадёт в реестр.

Морозов удивленно поднял брови. ю Я же чуть рот не приоткрыл от того, как быстро поменялся Гаврила. Потому что в этот момент, тот растерянный мальчишка в сетчатой шляпе, которая должна была по мнению Зубова защитить его от суровых княжеских пчел, исчез, словно растворился в воздухе. Перед нами стоял человек, который впервые в жизни сделал шаг против системы и теперь со страхом ждал, осудим мы его или поддержим.

– И они прислали того, кто наверняка бы всё испортил, – тихо, почти сочувственно заключил Морозов, глядя куда‑то поверх головы Гаврилы, будто мысленно представлял этого «главного проверяющего», шагающего по лесу как бульдозер.

Дроздов вспыхнул мгновенно, как сухая трава, к которой поднесли спичку.

– Считаете меня никчёмным? – выпалил он, поднимая голову чуть резче, чем требовала ситуация. Веснушки на его лице стали ярче, глаза влажнее, а голос дрогнул от несовместимой смеси обиды и гордости.

– Вовсе нет, – спокойно ответил Морозов и слегка покачал головой. Он говорил мягко, с доброжелательной твёрдостью, от которой даже упрямые собаки перестают гавкать. – Но сдаётся мне, ваше начальство не ожидало от вас подвигов. И уж точно не рассчитывало, что вы сделаете слепок без их приказа.

Парень на мгновение задержал дыхание, будто пытался понять: это упрёк или похвала. Затем без притворства коротко кивнул.

– Верно, – признал он, уже спокойнее.

– А значит, – продолжил воевода, чуть прищурившись, – вы сделали всё по своей инициативе.

– Конечно, – ответил Гаврила, и на этот раз в его голосе не было ни тени сомнения.

Он стоял перед нами растерянный, красный, выбившийся из сил, но при этом – удивительно настоящий.

И я поймал себя на мысли, что именно такие люди чаще всего делают то, что потом записывают в отчёты как «непредвиденное, но успешное действие».

– И теперь, столичное ведомство не отвертится от того, что олень действительно существует, – довольно заключил воевода.

Он спустился по ступеням, подошел к застывшему Гавриле и довольно хлопнул парня по плечу. И от этого жеста, паренек вздрогнул:

– Ну да, – пробормотал он.

– Выходит, ведомству придется выписать бумаги на заповедник, – заключил я.

– Верно, – подтвердил Морозов. – А промышленникам придется вернуться в столицу.

Гаврила медленно поднял глаза. Осторожно кивнул. И тихо, будто боясь спугнуть собственное счастье, произнёс:

– Значит… я сделал что‑то правильно?

– Вы сделали единственное правильное, – спокойно подтвердил я. – Иначе, олень мог бы пропасть.

Гаврила снова опустил глаза. И, хоть он старался казаться спокойным, я видел, что в груди у него всё дрожит от смеси страха, облегчения и гордости. Как у человека, который впервые в жизни сделал шаг против течения.

– Знаете… – тихо сказал он, сжимая ремень жилетки. – Я вдруг понял там, в лесу… перед оленем…

Он замолчал, сглотнул и продолжил чуть громче:

– Это не просто животное. Это… как будто часть чего‑то очень древнего. Большего, чем мы.

Морозов одобрительно кивнул.

– Вы точно прирождённый мастер школы природы, Гаврила Платонович, – заметил он. – Другой бы смотрел и подумал: «Какой красивый и редкий зверь». Но вы сразу уловили суть.

На крыльце повисла тишина. Только ветер мягко шелестел в кронах кленов. Я бросил взгляд на ревизора и заметил, что впервые за сегодняшний день Гаврила выглядел совершенно спокойно. Даже чуть счастливым.

– Идемте в дом, – мягко произнес я. – Никифор наверняка уже приготовил к нашему возвращению вкусный обед.

Гаврила кивнул:

– Да, – пробормотал он и сделал было шаг к крыльцу, но вдруг замер. Взглянул на меня и уточнил:

– А как Никифор догадался, во сколько мы вернемся? Ну, чтобы приготовить обед ко времени.

Морозов усмехнулся: