– Молодец. И наверняка ты заглянул в рюкзак, чтобы узнать, что там лежит. Так, любопытства ради.

Никифор мгновенно напрягся, будто его поймали на недостойном поступке. Он скрестил на груди руки, выставил подбородок вперёд и грозно насупился. И я заметил, как прижались к голове его чуть удлинившиеся уши:

– Вы за кого меня принимаете, – начал было он, но Владимир лишь махнул рукой.

– Только давай без этого, – поморщившись, перебил воевода Никифора. – Слишком хорошо я тебя знаю. Не первый год живем бок о бок.

Домовой бросил на меня короткий острый голос, будто пытался убедиться, что я слышу их диалог. Я потупился, не желая мешать разговору.

– А если и так? – наконец запальчиво заявил Никифор. – Я в ответе за княжеский дом. Мало ли что ваш пришлый в своем мешке протащил? Может там какая гадость? Кто этих столичных знает? Вон, наш Николай Арсеньтевич, оказался приличным человеком. А другие…

– Спасибо, – успел вставить я.

– Ну, по крайней мере, пока князь ничем себя не показал с дурной стороны, – тут же оборвал меня домовой. – Может, еще и удивит старика, – он театрально вздохнул и продолжил с новой страстью, – Никому я не верю, пока не проверю. Такой вот я домовой. И другим не сделаюсь.

– А Веру Романовну сразу принял, – ядовито напомнил Морозов.

– Вы меня не путайте, – шикнул на него Никифор. – Она другое дело. Девчонка нашенская, северская. Родилася здесь. Я ее деда лично знал. Он к старому князю приходил и меня уваживал чин по чину. Понимал, как надо подойти, как поклониться, как о помощи попросить…

Домовой внезапно осекся, словно сказал что‑то лишнее. Даже губу закусил, а потом тряхнул головой.

– Вы, Владимир Васильевич, девчонку не трожьте. Знаю я, что на каждую ведьму зуб точите. Но тут вы капитально не правы. И я не на вашей стороне. Верочка не просто здесь гостья, она, считай, своя.

– Это потому что она Мурзика пригрела?

– А Мурзика приплетать незачем! – воскликнул домовой, и поднос в его руках дрогнул, звякнув посудой. – Он, быть может, главный контролер в этом доме. Ни разу еще не ошибся. И ежели Верочку признал и на руки к ней сам пошел, то это дорогого стоит.

– Быть может, от нее заваркой пахло? – предположил воевода и пожал плечами.

Домовой аж покраснел от обиды.

– Есть у малыша такая немога. Зависимый он. Хворый. И неужто вы смеете упрекать его за это? Зверек и сам не рад своей болезни.

– Никто Мурзика не попрекает, – я решил вступиться за питомца. Потому как воздух в комнате сгустился. – Он свой в доску, и никто с этим не спорит.

– Именно, – кивнул Никифор, и его совсем уж ставшие длинными уши задрожали от возмущения. – И я должен был убедиться, что у пришлого в рюкзаке нет бутылки с чаем. Если б такая находка попалась Мурзику…

– Упаси Всевышний, – выдохнул Морозов и осенил себя охранным знаком, а потом примирительно продолжил, – Это правильно. Безопасность превыше всего. И проверить вещи гостя – дело святое.

Я хотел было возразить и сказать, что копаться в чужих вещах – признак дурного тона, но не стал.

– И нашел ли ты в его торбе что‑нибудь интересное? – уточнил Морозов, с любопытством глядя на домового.

Тот шумно выдохнул:

– Пустяки… – буркнул он.

В этот момент на втором этаже послышались осторожные шаги, и домовой резко выпрямился:

– А вот и гость, – поджав губы, процедил он.

И действительно, на лестнице появился ревизор. На нём была простая, хлопковая рубашка, мягкая жилетка сдержанного серого оттенка, и свободные брюки. Волосы он, кажется, приглаживал ладонью весь путь до гостиной, и хотя на макушке они всё ещё топорщились взъерошенным вихром, но в целом выглядел он куда более похожим на человека.

Ревизор остановился на последней ступеньке, размял плечи и глубоко вдохнул, явно пытаясь придать себе больше уверенности, чем у него было.

Никифор развернулся и торжественно объявил:

– Завтрак уже готов! Торопитесь, пока не остыло.

С этими словами домовой зашагал в сторону столовой.

Я встал с кресла и вежливо обратился к Гавриле и воеводе:

– Идемте.

– Да я… – замялся было Дроздов, но я его перебил:

– Поверьте, Никифор превосходно готовит. Пожалеете, если не попробуете его стряпню.

– К тому же вы наверняка не успели позавтракать в городе, – глядя на гостя, добавил Морозов.

– Все так, – согласился ревизор и попытался улыбнуться. Правда, вышло у него неуверенно.

Воевода направился в сторону столовой. И Гаврила после недолгих раздумий последовал за ним.

Стол оказался уже накрытым. На скатерти стояли большие глиняные блюда с дымящимся омлетом, щедро посыпанным зеленью, тарелка ржаных тостов, миска с малиновым вареньем, и высокий чайник, от которого поднимался аромат облепихи и медовых листьев.

Гаврила остановился на пороге, будто боялся, что такой стол требует особых знаний этикета.

– Проходите, – сказал я. – Здесь всё просто, по‑северски. Садитесь и ешьте.

– О‑о, да… конечно… – пробормотал он, прошел к столу и осторожно занял свободное место. Никифор ловко подвинул к нему тарелку и сказал:

– Ешьте, голубчик. Небось в своей столицы такого не пробовали даже.

– С… пасибо… – выдавил из себя Гаврила.

Мы с воеводой расселись на своих местах. А через несколько мгновений к нам присоединилась вошедшая в столовую Вера.

– Вам очень идет, – с улыбкой оценила она новый наряд Гаврилы.

– Благодарю, – кивнул тот, и я заметил, как щеки парня покраснели.

– Как вы устроились? – уточнила девушка, и я запоздало подумал, что мне и самому стоило поинтересоваться этим у гостя на правах хозяина.

– Комната прекрасная. Но вот окно я открыть не смог…

– Никифор сможет, – усмехнулся я и покосился на домового.

– Хватит болтать, – строго произнес тот, расставляя перед нами тарелки.

Омлет был горячим, пышным, пропитанным ароматами зелени и какого‑то едва уловимого лесного гриба.

Я взял вилку, подцепил первый кусок и не удержался, чтобы не зажмуриться от удовольствия:

– Как всегда бесподобно, – произнес я, обращаясь к домовому.

– Благодарю, мастер‑князь, – ответил домовой, склонив голову, как того требовал церемониальный этикет. И на долю мгновения я даже удивился такому преображению Никифора. И только потом понял, что, скорее всего, он старается соблюдать этикет при госте.

Гаврила осторожно отломил вилкой кусочек омлета, поднес его ко рту, попробовал и замер.

– Вкусно? – глядя на него, участливо спросил я.

Гость поспешно кивнул:

– Это… это невероятно, – прошептал он. – У нас… такого не готовят.

Морозов, не поднимая головы от тарелки, пробурчал:

– Потому что у вас нет Никифора.

– Да что вы там понимаете! – отмахнулся домовой, но по блеску в глазах было видно, что он доволен похвалой.

Гаврила кивнул:

– Наверное.

Парень снова потянулся за омлетом. Теперь уже увереннее. В нём исчезла та нелепая скованность, что была утром. Парень словно начал немного оживать.

Я наблюдал за ним: за тем, как гость сидел, стараясь держать спину ровно, как внимательно следил за каждым нашим движением, и как все еще подрагивали его руки.

– Кто ж тебя такого по лесам‑то отправил, – пробормотал Морозов, надеясь, видимо, что гость не разберет слов. Но Гаврила услышал:

– Я… – ответил он, покраснев, – я проходил программу полевой подготовки…

– Где? – невозмутимо уточнил воевода. – В ботаническом саду?

Я кашлянул в кулак, скрывая улыбку. Вера тихо отвела взгляд, чтобы не рассмеяться вслух. А ревизор полностью стал цвета спелого яблока.

В гостиной повисла тишина. Мы отодвинули опустевшие тарелки, а Никифор разлил по чашкам отвар.

Я кивнул, благодаря домового, взял чашку, подержал в руках, ощущая тепло. Сделал глоток и довольно прикрыл глаза: отвар был мягким, обволакивающим, с лёгкой кислинкой облепихи и густым медовым послевкусием.

– Ваш дом… совсем не такой, как я представлял, – произнес вдруг Гаврила, нарушая тишину.