За стойкой регистрации сидел усталый человек лет пятидесяти, в синем мундире работника почты. Рядом с ним стоял неприметный паренек в серой приютской робе, который увлеченно рассматривал стенды с газетами, но я заметил, что он то и дело оборачивается, цепко осматривая зал. Словно проверяя, не пришел ли кто.

Заметив нас, почтмейстер вышел из‑за стойки и склонил голову в приветствии:

– Добрый день, мастера, – начал он. – Какая неожиданная честь… Чем могу быть полезен?

– Из столицы к нам должен был прибыть ревизор, – сказал я. – Не заходил ли он к вам сегодня?

Почтмейстер покачал головой.

– Никого не было. Из последнего – только дорожный курьер из Белоозёрья. Но он отбыл ещё утром.

Паренек за его спиной вдруг лукаво улыбнулся и кивнул, будто подтверждая слова почтмейстера. Я же почувствовал, как внутри растёт то знакомое ощущение тревожного ожидания, когда всё складывается слишком логично, но всё же неправильно.

– Спасибо, – произнес я, и почтмейстер кивнул:

– Могу еще быть чем‑то полезен? – уточнил он.

– Нет, – ответил я, и старик вернулся за стойку.

Морозов стоял чуть позади, задумчиво осматривая зал. В углу хлопали двери сортировочной. Несколько работников в выцветших мундирах, аккуратно перекладывали посылки, не обращая на нас никакого внимания.

– Значит, сюда он так и не добрался, – довольным тоном произнёс Морозов.

Я кивнул, и воевода улыбнулся:

– Видит Всевышний, мы сделали все, что могли, чтобы обезопасить этого дурака от проблем, – произнес он. – Пора и честь знать. А то обед мы пропустили, а если и к ужину опоздаем, Никифор весь вечер ворчать будет.

– А ревизор? – с сомнением уточнил я. – Если он действительно ушёл один, стоит ли выслать людей на поиски? Или направился в лес напрямую.

Воевода хмуро посмотрел в окно:

– Солнце повернуло на закат, Николай Арсентьевич, – сказал Морозов. – И если этот столичный гость не совсем выжил из ума, он не подойдет к лесу даже на километр.

– Не извольте беспокоиться, мастер‑князь, – послышался за спиной звонкий мальчишеский голос.

Я обернулся. В нескольких шагах от меня стоял тот самый приютский парнишка, который рассматривал газеты.

– Мастер Зубов разослал ориентировки патрулям и нас попросил за гостем приглядеть, – произнес парень, заметив, что я обратил на него внимание. – Так что из города столичного никто не выпустит. Даже если он очень того захочет. Посмотрит Северск, да спать пойдет.

– Вот как? – удивился я. – Ну, спасибо.

Воевода же достал из кармана мелкую купюру и протянул ее мальчишке:

– Вот, за труды.

– Да не стоит, – начал было паренек, но я заметил, каким взглядом тот смотрит на деньгу.

– Бери‑бери, раз дают, – улыбнулся воевода.

– Спасибо, дядь, – поблагодарил мальчишка и быстро схватил купюру, незаметно пряча ее в карман. А затем показал мне знак, что все будет хорошо. Воевода же повернулся ко мне и произнес:

– Ну вот, можно ехать домой. Раз Зубов сказал, что с этим пришлым ничего не случится, значит, так оно и будет.

Я только кивнул. Мы попрощались с почтмейстером и вышли из здания. Вечер опускался на город мягко, почти незаметно. Небо окрасилось в глубокие тона – от перламутрового серебра до густого вишнёвого у горизонта. Ветер приносил прохладу с реки.

– Все равно переживаю я за этого ревизора, – пробормотал я, спускаясь по ступеням крыльца.

Воевода усмехнулся с иронией, что приходит только к людям, которые достаточно повидали в жизни.

– Ему полезно. Будет наука дураку: как приезжать инкогнито и устраивать самодеятельность в чужом краю. Пусть сам убедится, что Северск не место для самовольных прогулок.

Я усмехнулся в ответ:

– Хорошо сказано. Теперь одно мы знаем наверняка: ревизор хоть и себе на уме, но не связан с «Бастионом».

Воевода повернулся ко мне и с интересом уточнил:

– С чего вы взяли?

– Если бы это было так, ревизор бы встретился с представителями мануфактурщиков, – пояснил я. – Он никому не сообщал о своем визите, а значит, мог бы действовать, не скрываясь. И скорее всего, за завтраком его бы заметили не одного, а в компании кого‑нибудь из «Бастионовцев».

– Логично, – согласился Морозов, подошел к машине, открыл дверь, сел за руль. Я обернулся, бросил последний взгляд на почтовое здание, в окнах которого отражались косые лучи солнцв, словно последний отблеск дня цеплялся за стекло, не желая уступать ночи. А затем сел в салон. Воевода завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

Я устроился поудобнее, положив локоть на подлокотник, и позволил себе на мгновение просто смотреть на город. Как Северск медленно укрывается вечером, будто натягивает на плечи тёмный шерстяной плед. Один за другим вспыхивали уличные фонари, отражаясь в мокром булыжнике мостовой. В окнах зданий мелькали загорающиеся лампы. Редкие прохожие торопились домой, на углу, у лавки торговка запирала дверь, а неподалеку двое мальчишек, гоняли мяч по брусчатке. Всё казалось тихим, размеренным и спокойным. Неторопливым. И я внезапно поймал себя на мысли, что даже как‑то начал привыкать к этой неторопливости.

– Привыкнете и потом столичные скорости начнут раздражать, – словно прочитав мои мысли, заметил воевода, не отрывая взгляда от дороги.

– Уже начинают, – признался я с тихой усмешкой.

Он хмыкнул, будто именно такого ответа и ждал.

Улицы тянулись одна за другой: лавки с опущенными ставнями, мастерские, двери которых были еще открыты, тихие дворики с высохшими на солнце верёвками для белья, редкие распахнутые окна, где мелькали подсвеченные лица.

Мы выехали на окраину, и город остался позади. Дорога освещалась только фарами. По краям темнели кусты, легкий туман стелился над землёй, словно поднимаясь от самой почвы. Где‑то в лесу ухнула сова и этот звук отозвался в тишине сухим, тягучим эхом.

Я смотрел на темнеющие силуэты деревьев и вдруг подумал о ревизоре. Приезжий, чужой человек, который, возможно, в этот самый момент один бродит по улицам Северска, ломая голову над тем, что делать дальше.

– Владимир Васильевич, – тихо начал я. – А вдруг он всё‑таки рискнёт уйти в сторону леса?

Морозов не сразу ответил. Лишь слегка сжал руль.

– Может, – признал он. – Городские иногда до странности уверены в том, что лес – это что‑то вроде прогулки по парку. Но Зубов сказал, что патрули предупреждены. А у начальника жандармов нюх на неприятности лучше, чем у любого сторожевого пса.

Я усмехнулся:

– Вы слишком его нахваливаете.

– Да ни капли, – фыркнул Морозов. – У Зубова есть свои люди на каждом углу. Порой я сам удивляюсь, как он этим управляет. Вы же видели того парнишку на Почте, который ревизора выслеживал?

Я кивнул, и воевода продолжил:

– Это было идеей Зубова. Он сам, лично отбирал в приютах подростков из неблагонадежных. Знаете, которые в столице или крупных городах сразу после выпуска пополняют ряды уличных банд, и проводил с ними работу по перевоспитанию.

– И получилось? – с сомнением уточнил я.

– Само собой, – подтвердил Морозов. – Все из будущих уголовников стали самыми патриотическими подданными Северска. Таким образом, Зубов сократил уличную преступность в несколько раз. А перевоспитанники еще и молодежь начали учить нужным мыслям.

– Выходит, у Зубова талант к воспитанию, – протянул я.

– Перевоспитанию, – поправил меня Владимир. – Это куда сложнее, чем работа с чистого листа, Николай Арсентьевич.

Я только кивнул, соглашаясь с Морозовым.

– Вот из таких детишек, Зубов создал агентурную сеть. Которая предана начальнику жандармов, и готова выполнить все, что он прикажет. Такие дела.

– Интересный персонаж этот ваш Зубов, – протянул я, но Владимир промолчал.

После разговора с воеводой мне стало чуть спокойнее. Хотя в груди всё равно шевелилось лёгкое беспокойство, будто тонкая заноза. Инкогнито… Полевой опыт… Не до конца понятные намерения пришлого… Слишком много вопросов и мало ответов.