Я доел омлет, ощущая, как нарастающее ощущение тревоги перекатывается внутри, будто тихая волна под кожей. Отставил в сторону пустую тарелку и произнес, обращаясь к Никифору:

– Благодарю. Завтрак, как всегда, бесподобен.

Я откинулся на спинку стула и потянулся к корзине за булочкой. Морозов отставил чашку и выпрямился, глядя куда‑то поверх моей головы.

Вера молча наблюдала за ним, а потом осторожно спросила:

– Думаете, действительно появится в Северске сегодня?

Я посмотрел на неё поверх чашки.

– Возможно. Но столица редко делает что‑то просто так. Если ревизор едет инкогнито, значит, у ведомства есть причина не доверять местному князю. Или…

Морозов тихо хмыкнул:

– Этот пришлый уже прикормлен «Бастионом», – закончил он за меня фразу. – И тогда его первая прогулка по лесу окажется и последней. А нам потом придется объясняться со столичными мастерами, куда делся их очень важный человек.

Я кивнул. Вера отвела взгляд, поправила бумажную салфетку:

– В таком случае, надеюсь, ревизор окажется умнее. И не станет связываться с промышленниками, – тихо произнесла она, а затем повернулась ко мне и добавила извиняющимся тоном. – Прошу меня простить, Николай Арсентьевич, у меня еще много дел. Я разбираю корреспонденцию покойного князя. В архиве оказалось полно писем, на которые никто не отвечал. Часть адресатов наверняка желают получить ответы.

– Конечно, Вера Романовна, – ответил я. – Если понадобится консультация – обращайтесь.

Секретарь встала из‑за стола: спокойно, не спеша, будто и не собиралась придавать уходу особого значения. Легко провела рукой по подолу платья, выровняла складки и направилась к двери.

Когда за ней закрылась створка, в комнате на мгновение стало тише. Никифор проводил её задумчивым взглядом, почесал за ухом и тяжело вздохнул. Потом, как будто вспомнив, что у него есть обязанности, собрал со стола пустые чашки и блюдца. Двигался он при этом медленно, с теми самыми нарочито громкими вздохами, какими обычно пользуются, когда очень хотят, чтобы их заметили.

– Говори уже, – предложил я, облокотившись на спинку кресла. – Вижу же, что у тебя ко мне разговор есть.

– Прямо уж разговор, – пробурчал Никифор с показной невинностью, будто только что решил, что и сам не понимает, о чём я говорю.

Он прошаркал к стулу, уселся напротив, сложил руки на столе, сцепив пальцы. Вид у домового был важный, почти официальный, как у человека, собирающегося озвучить решение суда.

– Это даже разговором назвать нельзя… – протянул он, покачав головой, – так, дружеская беседа.

Я молча приподнял бровь, дожидаясь продолжения. Домовой шумно выдохнул, поглядел в потолок, потом на меня и, наконец, решился:

– Вот скажите, княже… хорошо ли вам живется в доме?

Я понял по его задумчивому лицу, что монолог только начинается, а значит, продлится до самого ужина, если не направить его в нужное русло. Поэтому, не дожидаясь, когда Никифор наберёт обороты, я осторожно перебил:

– Что‑то случилось?

Домовой моргнул, посмотрел на меня с неподдельным удивлением, потом оглянулся через плечо, словно проверяя, не обращаюсь ли я, часом, к кому‑то ещё.

– У кого? – искренне удивился он. – У вас что‑то случилось?

Я открыл рот, но тут в разговор спокойно вмешался Морозов, похоже, прекрасно предугадывавший развитие этой сцены.

– Никифор, князь спрашивает, что у тебя случилось, – пояснил он с лёгкой усмешкой, делая ударение на последнем слове.

Домовой нахмурился, почесал лоб и уставился на нас обоих, как на двух заговорщиков.

– А что со мной может случиться? – произнёс он наконец, с искренним возмущением в голосе. – В моём‑то доме?

Никифор развёл руками, как будто этим всё объяснял.

– Я ж тут, можно сказать, при своём очаге, под крышей, которую сам держу. Князь цел, воевода пьёт чай, Вера Романовна, душа‑девица, на ногах, Мурзик жив‑здоров. Так что всё как обычно.

Он помолчал, почесал затылок и добавил, уже тише:

– Ну, разве что… странности пошли. Но это ведь не «случилось», а так, погодка северская. То ли ветер не туда дует, то ли кто‑то за домом шуршит, а вроде и не шуршит…

– Что ты хотел обсудить? – терпеливо, спокойно, без нажима продолжил спрашивать воевода, словно пытался разговорить ребёнка, упрямо уходящего от темы беседы.

Я был ему откровенно благодарен, потому что сам я точно бы не справился. С домовым надо было уметь разговаривать: мягко, но с уважением, не слишком настойчиво, иначе он просто замкнётся в себе и будет обиженно молчать до следующей недели.

Никифор снисходительно взглянул на Владимира, словно на ученика, которому в сотый раз доводится объяснять элементарное, и покачал головой:

– О деле, конечно. Стал бы я просто так тратить время князя. Николай Арсентьевич у нас человек важный, занятый. И время у него на вес золота.

Домовой произнёс это с таким видом, будто лично следит за расходом каждой минуты моей жизни и намерен подать отчёт.

Мы с Морозовым переглянулись и синхронно промолчали. Оба понимали, что любое неосторожное слово – и Никифор уйдёт в обиженную оборону, где уже ничего не добиться.

Домовой помолчал немного, ожидая, что кто‑то из нас всё‑таки что‑нибудь скажет. Когда понял, что этого не случится, тяжело вздохнул и повернулся к окну.

Снаружи пролетел большой шмель, ударившись о стекло с гулким «бум» и тут же возмущённо зажужжал, прежде чем улететь.

Где‑то во дворе залаял Аргумент. Поначалу глухо, потом громче, будто подтверждая, что дежурит исправно.

Никифор понаблюдал за всем этим, как человек, которому непременно нужно убедиться, что мир за окном всё ещё работает.

– Тут такое дело, – начал домовой, понизив голос, будто собирался сообщить нечто исключительно важное. – В подполе, понимаете ли, мышей развелось.

Он вздохнул тяжело, с видом человека, на чьи плечи легла миссия спасения отечества, и добавил с горечью:

– Раньше я с ними сам справлялся, без лишних хлопот. А нынче никак не выходит извести эту беду окаянную.

Он развёл руками, словно показывая масштаб бедствия.

– И чем я могу помочь? – машинально спросил я, прежде чем сообразил, что сказал глупость.

Морозов мгновенно отреагировал: пнул мой ботинок под столом – не сильно, но выразительно.

Я поморщился, поняв намёк, но было поздно.

– Кому помочь? – с самым невинным видом уточнил домовой, глядя на меня прищуром, от которого не укрылось бы даже дыхание неосторожного слова.

– Как нам решить вопрос с мышами, – подчеркнул я, исправляясь, и постарался говорить так спокойно, будто именно это и хотел сказать с самого начала.

Никифор усмехнулся, дав понять, что прекрасно видит, как кто‑то пытается выкрутиться, но решает великодушно не замечать очевидного. Он тяжело вздохнул, постучал пальцем по столу и кивнул:

– Вот это уже другой разговор. Потому как дело общее. Дом у нас один, и если мыши распоясались, это не только моя забота.

Я краем глаза увидел, как Морозов сдерживает усмешку, пряча её в кружке с чаем, и подумал, что, похоже, этот разговор только начинается.

– Как вы это решить‑то сможете, Николай Арсентьевич? – с неподдельным интересом осведомился Никифор, глядя на меня. – Не станете же вы, не дай Всевышний, в кладовой или в погребе между корзинами со снедью прятаться и пугать этих подлых грызунов?

Он сказал это с серьёзным видом, будто я действительно мог на такое решиться.

– Всё верно, – осторожно согласился я, стараясь не усмехнуться и не показать, насколько нелепым было это предложение.

После моих слов повисла тишина. Она была густой, вязкой, такой, когда уже чувствуешь, что разговор вот‑вот примет странный оборот.

Воевода, не отрываясь от стола, незаметно толкнул меня ногой под колено. Мол, не суетись. Не перебивай. Пусть договорит. Я послушно промолчал.

Домовой тем временем покачал головой, будто собирался вынести важное решение. Потом шумно втянул воздух, поправил жилетку и с важным видом произнёс: