– Так не бывает, – сказал я наконец. – Даже если предположить, что они хотят услужить новой власти, никто не будет работать себе в убыток.
Я снова посмотрел на цифры. Все сходилось слишком идеально для бюджета княжества. И оттого вызывало тревогу.
– Выпишите названия артелей, которые занижают цену работы. И передайте мне утром этот список. Попытаюсь завтра узнать у Климова, в чем заключается их хитрая схема.
Девушка кивнула. Я покосился на висевшие на стене часы, стрелки на которых подбирались к полуночи и продолжил:
– А сейчас ступайте отдыхать.
Вера кивнула, взяла со стола ежедневник:
– Доброй ночи, Николай Арсентьевич.
– Доброй, – ответил я.
Секретарь направилась к выходу. У самой двери ненадолго замялась, будто хотела что‑то сказать, но передумала. Потом всё же обернулась. Взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем обычно.
– Постарайтесь всё‑таки отдохнуть. И не думать о делах хоть немного, – тихо сказала она. – У вас очень усталый вид. Кто‑то может решить, что вы хвораете.
Я вздохнул, потер рукой переносицу. Похоже, действительно выглядел неважно, если даже секретарь это заметила.
– Быть может, мне стоит пройтись перед сном, – пробормотал я, – и надеюсь, что в комнате меня будет ждать ужин…
Последнюю фразу я произнес в надежде, что ее услышит Никифор.
Соколова не ответила, только чуть улыбнулась и исчезла за дверью.
Я впервые за день действительно задумался: может, она и права. Может, впрямь стоит хоть раз позволить себе не думать о Совете, о клятвах, о том, как удержать всё это в равновесии. Хотя бы до утра.
Я поднялся, потянулся, разминая плечи, и подошёл к окну. За стеклом темнело быстро, но как‑то по‑весеннему мягко. Под липами в свете фонарей мерцали мокрые дорожки от недавнего дождя. Воздух снаружи казался живым, свежим, влажным. Где‑то, наверное, даже пахло черемухой, просто стекло не пускало аромат.
Я задержался на секунду, будто прислушиваясь, и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.
В гостиной было спокойно. В камине ещё едва‑едва тлели угли, как светляки в сумерках. На столе лежал сложенный плед и несколько орехов. Наверняка домовой постарался умаслить Мурзика, которого что‑то не было видно.
В шкафу у выхода висела старая куртка. Добротная, чуть потертая на локтях, выцветшая до светло‑зелёного оттенка, она легко легла на плечи. Широкие рукава были нужной длины, пуговицы держались на крепких нитках, капюшон, пахнущий деревом и сушёной мятой, оказался глубоким.
Я сунул руки в объемные карманы: там нашелся засохший клёновый «вертолётик». Усмехнувшись, я вышел на крыльцо. Воздух был насыщенным весенним до самых костей. Пахло землёй, влажной корой, молодыми листьями. Где‑то над головой ухнула ночная птица.
Я медленно двинулся по тропинке, огибающей особняк. Шёл без цели, просто потому что весна просила себя послушать. Тихий шелест листвы, редкие капли с карниза, далекий звук воды в канаве у дороги – всё было как надо. Всё было на месте. И я тоже.
Странно, конечно. Сколько уже времени я живу здесь, а так ни разу и не заглянул в казарму дружины. Видел её издалека: одноэтажное здание с тёмной крышей, окна в ряд, флаг у входа. Всё как положено, аккуратно, добротно. Узнаваемо. Но вот подойти ближе, поинтересоваться, как там устроено, как живётся моим людям я так и не удосужился. Всё время находились дела поважнее. Или, быть может, я попросту привык думать, что они справятся и без моего участия.
И вот сейчас, когда тьма уже окончательно окутала деревья, я, сам не вполне понимая зачем, свернул с тропинки и направился в сторону казармы. Ветер то замирал, то снова тянулся от леса, и в его запахе чувствовалась почти тревожное.
Шёл я не спеша. До здания оставалось шагов двадцать, не больше, как вдруг где‑то за оградой, в тени старых елей, хрустнула ветка.
Я замер. Подсознание сработало быстрее, чем разум. Воображение уже рисовало в памяти недавние сцены. Упыри, чужие силуэты у забора, тот гнилой запах, от которого на затылке вставали волосы.
Повернулся на звук почти мгновенно. Руки сами собой вышли из карманов. Пальцы чуть дрогнули, привыкая к знакомому ощущению. Я втянул в грудь воздух, и стихия отозвалась. Ветер зашелестел в кронах, пробежал по гравию у ног, заскользил по ткани куртки, словно спрашивая: «Где? Покажи».
Я не ответил вслух. Только продолжал смотреть в темноту за оградой.
Но из кустов, растущих за лавкой, чуть пошуршав листвой, вышла лисица, и я с облегчением выдохнул. Напряжение спало, будто кто‑то щёлкнул тумблер в груди. Сердце ещё билось быстро, но уже не от напряжения, а от стыда. Оттого, как глупо я себя почувствовал. Настоящий князь, вооружённый стихией и воображением, едва не кинулся защищать свои владения от рыжей плутовки.
– Как‑то часто я тебя тут встречаю, – тихо сказал я, немного пристыженно, глядя на зверя. – Или у вас здесь целое семейство поселилось?
Лисица спокойно уселась в траву, аккуратно поджав лапы, и теперь смотрела на меня с тем самым выражением, которое можно было бы принять за насмешливое любопытство. Будто оценивала. Или ждала, что я выкину что‑нибудь забавное. Я заметил, что шерсть у неё блестела, хвост был пушистым, и ни единого признака бешенства. Да и вообще, как мне рассказывали, больные звери на людей молча идут.
А эта смотрела ясными глазами.
– Ну что ж, – пробормотал я и пошарил по карманам. – Не с пустыми же руками с тобой говорить…
К моему собственному удивлению, в одном из внутренних отделений куртки обнаружилось старое, но вполне съедобное галетное печенье. То ли его туда ещё осенью сунул прежний хозяин, то ли Мурзик припрятал.
– Не ахти какое угощение, – сказал я, разламывая галету и держа её на открытой ладони. – Но уж какое есть.
Я снова взглянул на лисицу… и обомлел.
Там, где мгновение назад сидел зверь, теперь стояла девушка. В простом льняном сарафане, с накинутой на плечи шалью зеленого цвета. Волосы были рыжие, как лес осенью. И глаза всё те же, лисьи. Непривычно живые, внимательные, чуть прищуренные, будто и правда всё ещё ждала от меня какой‑то глупости. Только теперь уже не с мордочки зверя.
– Так ты… перевёртыш, – смущённо пробормотал я, всё ещё держа в ладони обломок галетного печенья, будто это был единственный предмет, способный придать мне хоть какую‑то уверенность.
Глупее я себя, пожалуй, не чувствовал давно. Стоять среди ночного сада, в куртке с капюшоном и галетой наперевес. Да ещё перед кем‑то, кто мгновение назад был лисицей, а теперь вполне себе барышней.
Гостья не ответила. Лишь качнула головой, чуть в сторону, как будто не соглашаясь. Или рассеянно, словно не моё открытие её интересовало вовсе.
Я перевёл взгляд ниже. И только тогда заметил: из‑под подола её сарафана осторожно выглядывал кончик хвоста. Рыжий, мягкий, с чуть распушённым мехом. Точно такой же, как у той самой лисицы, что пару раз перебегала дорогу, когда мы ездили на обход. Только сейчас я понял, что это не «та же самая», а просто – она.
Она стояла спокойно, не делая ни шага вперёд, ни попытки исчезнуть. Только смотрела на меня внимательно, с каким‑то тихим ожиданием, как будто решение, что будет дальше, зависело исключительно от меня.
Я медленно опустил руку с печеньем. И, сам не зная зачем, бережно положил его на край скамейки рядом, будто оставлял символ мира.
– Ну… – хрипло начал я и прочистил горло. – Угощение всё ещё в силе. Хоть и не царское. Зато от всего сердца.
Кажется, хвост едва заметно вздрогнул. Или мне показалось.
Послышался негромкий звук шагов, с характерным поскрипыванием гравия под подошвами. Я обернулся, чуть вздрогнув, как человек, которого застали не за тем, чем он должен был бы заниматься.
По тропе шагал молодой дружинник. Парень с русыми вихрами, держащий в руках фонарь и, кажется, термос. Заметив меня, он ускорил шаг и чуть смутился, будто не ожидал застать князя, бродящего по саду в ночное время.
– Николай Арсентьевич? Простите, не знал, что вы тут. Думал, может, лиса опять.
