– Ладно, идемте дальше, мастер‑князь, – произнёс Молчанов и мягко кивнул в сторону двери. Его голос был спокоен, почти деловит, но в нём сквозила лёгкая настороженность. Словно он предчувствовал, что разговор так просто не закончится.

Я замялся. Слова сами вырвались:

– Не думаю, что фонд был создан только для помощи княжеству и людям.

Глаза мужчины блеснули уважением.

– Вы абсолютно правы, – кивнул он. – «Фонд Завета» учитывает и потребности старшего народа.

Молчанов на секунду замолчал, словно прислушиваясь к своим мыслям. А может и к моим.

– Вернее… не совсем так, – наконец признался собеседник.

Он осторожно провёл пальцами по лацкану пиджака, будто ища в шероховатой ткани правильные слова.

– Фонд… он мог находить средства. Чтобы задобрить тех из старших, кто слишком обижен на людей. Или слишком силён, чтобы его можно было игнорировать. Иногда, чтобы заключить сделку. Порой, чтобы погасить гнев.

Я вскинул брови, удивлённо:

– Но ведь старшему народу не особо интересны деньги… Как фонд мог задобрить кого‑то из них?

Молчанов усмехнулся, но без веселья:

– Деньги – это всего лишь инструмент, княже. Их можно потратить на нужное. Закупить редкие травы, артефакты, наладить поставки чего‑то важного. Иногда надо выкопать колодец или возвести небольшую молельню. Или наоборот: сравнять с землёй то, что мешает балансу. Иногда в деревне есть крайняя изба, которая раздражает мавок и ее надо выкупить у человека и разобрать на бревнышки.

Он взглянул на меня, уже чуть серьёзнее:

– Через фонд князь мог финансировать соглашения. Внешне это выглядело как пожертвование на благоустройство. А по сути это был договор. С лесовиками, с водяными, с болотными тварями… Даже с теми, кто больше не принимает человеческую сторону в расчёт. Фонд не просто помогал людям. Он держал равновесие.

– А если кто‑то из старших попадал в беду? – предположил я.

Молчанов кивнул:

– Тогда фонд выступал гарантом. Помощь могла быть разной: от правовой защиты до выкупа. И раз такой представитель зарегистрирован в Синоде, то его нельзя просто оставить в беде. Даже если он не совсем человек.

Я молчал. Слова распорядителя отозвались у меня где‑то под рёбрами, там, где поселилась тревога за край и за тех, кто в нём – по одну сторону привычного мне мира или по другую.

– Получается, – протянул я, – фонд был не просто благотворительной организацией…

– Скорее… буфером, – ответил Молчанов, глядя прямо в глаза. – Он смягчал удары. Улаживал то, что иначе могло закончиться кровью. И, надо признать, нередко действовал тихо. Без лишнего шума и протоколов.

Он помолчал, а потом, чуть понизив голос, добавил:

– Именно поэтому нам нужно, чтобы вы восстановили контроль над ним. Потому что Северск не выживет только на указах. Ему нужен человек, который знает, что старший народ вовсе не легенда. А соседи. И что с ними надо уметь разговаривать. Даже если они говорят… не ртом.

Я кивнул, решив, что сейчас не время задавать вопросы.

Молчанов словно прочитал мою мысль. Покачал головой, скрестил руки и заговорил, глядя куда‑то поверх моего плеча, будто видел не стены и не нас с ним, а прошлое.

– Был случай… с одной ведьмой. Жила на самой границе болот, недалеко от старого охотничьего пути. Место тяжёлое: вечная сырость, туман, под ногами хлюпает даже летом. А она там жила. Ни с кем не враждовала, наоборот, помогала. К ней шли раненые звери, заплутавшие грибники.

Он чуть повёл плечом.

– К ней и дети из деревни забегали посмотреть на странную старушку. Дети видят то, чего от взрослых скрывает их опыт. Еще к ней ходили женщины с просьбами… Кому травку для мужика, чтобы хмельное не любил, кому было надо, чтобы сон к малышу вернулся. Кто‑то просто молча сидел у её порога, пока не отпускала душевная боль.

Я слушал, не перебивая. Уже знал, что такие истории не требуют комментариев.

– Потом случилась беда. Небольшая стая перевертышей порвала двух лосей прямо у дороги. И кто‑то из местных увидел тени… Решили, что это ведьма в зверя оборачивалась. Иначе как она там живёт? Почему её никто не трогает?

Он пожал плечами и отвёл взгляд.

– Её дом подожгли. Прямо ночью. Без суда, без разговора. Бедняга едва выбралась. Обгорела. Лес помог, хотя огня все лесные духи, кроме леших, бояться пламени до одури.

Он помолчал, а потом продолжил:

– Её приютила товарка, травница, которая жила у дальней границы. Но помощь нужна была серьёзная: лечение, еда, одежда, документы. Ведь у таких, как она, документов и не бывает. Тут и включился фонд. Без шума, без лишних слов.

Молчанов перевёл на меня взгляд. В нём было спокойствие и усталость, которая приходит с годами.

– Князь тогда выделил средства из резервного пакета. Через фонд. Переоформили старый домик под Ключевой Горкой. Провели туда воду, отопление, разбили небольшой сад, где можно было растить травы. Всё, что ей нужно. Саму ведьму устроили библиотекарем в районный отдел сортировать книги, заполнять карточки.

– А потом? – спросил я.

– Спустя время она снова начала помогать. Только тише. Кто знал, приходил. Кто не знал, тот не замечал. И никто больше не пытался поджечь её дом.

Он выпрямился, положил ладонь на ручку двери.

– Вот так фонд спас одну ведьму. А может и тех, кому эта женщина помогала.

Я кивнул. Слов не нашлось, да и не требовалось. Молчанов, улыбнулся, явив кончики клыков и продолжил:

– Старший народ не интересуют деньги, Николай Арсентьевич. Но за деньги можно купить многие очень важные для них вещи. Старые артефакты или еще что‑то, что позарез нужно лешему, водяному или болотнику. Еще мы любим меняться. Для некоторых представителей нашего народа – это целое искусство.

– А почему…

– После смерти старого князя, фонд так сказать впал в спячку, – ответил распорядитель, не дожидаясь, пока я закончу вопрос вслух. – Все ждали, преемника из столицы. Ну и нужно было время, чтобы к этому самому регенту присмотреться. А теперь…

Он протянул мне тонкую папку с красной печатью, которой мгновенье назад не было в его руках.

– Вот дело по Курносову, – продолжил он. – Простите, что мы решили вмешаться без вашего ведома. Просто наши ищейки достаточно быстро раскопали все более‑менее крупные активы этого проворовавшегося управленца. А нашей сирене, которая встретила вас в холле, без труда удалось уговорить его добровольно все передать в фонд.

Я открыл папку, пробежал взглядом по строкам описи.

– Всё имущество конфисковано в пользу фонда. Дом, земля, счета. Мы не стали претендовать на добрачное имущество супруги Курносова, так что супружеская чета не пойдет по миру.

– Теперь это станет частью фонда?

– Конечно, – Молчанов, казалось, он был даже удивлен этому вопросу. – Всё, что принадлежало Курносову, теперь будет работать на пользу княжества. А вот куда распределить эти средства решать вам. Мы лишь исполним вашу волю.

Молчанов остановился у тяжелых дверей и повернулся ко мне:

– Если хотите, я могу познакомить вас с каждым из подразделений фонда. Но сейчас есть одно куда более важное занятие.

Я удивленно поднял бровь, и распорядитель продолжил:

– Все сотрудники фонда обязаны принести клятву верности новому князю.

Он выдержал паузу, а затем продолжил:

– Клятва для старших куда важнее любых договоров, – продолжил он. – Бумаги можно подделать, подписи можно оспорить, но слово, данное по древнему обычаю, связывает крепче железных цепей.

Я ощутил, как по коже пробежал холодок. Вспомнились слова Митрича о том, что лес хранит клятвы лучше, чем законы. Хотел было что‑то уточнить, но Молчанов усмехнулся, и в улыбке мелькнуло нечто по‑дампирски острое.

– Сегодня, мастер‑князь, это и станет частью вашей встречи. Люди фонда ждут вас.

Он указал рукой на двери и продолжил:

– Если вы готовы, мы можем пройти туда.

Я сглотнул и кивнул.

– Клятва верности, – догадался я, и распорядитель объявил: