Я заметил, как она сжала пальцами ручку подноса, словно крепче держась за металл, чем за собственные воспоминания.

Вера поставила поднос на край стола и неспешно взялась за чайник. Я наблюдал, как тонкая струйка тёмного настоя переливается в чашки, ударяясь о стенку с тихим звоном. Изящный фарфор казался слишком хрупким для этого сурового кабинета, но именно в нём чай выглядел особенно уместно.

Комнату сразу наполнил терпкий, глубокий аромат, в котором чувствовалась лесная ягода, чуть сладкая и мягкая горчинка травы, собранной, должно быть, не дальше ближайших лугов. Этот запах тянулся по комнате и заставлял невольно щуриться от удовольствия, словно солнце вдруг пробилось сквозь тяжёлые шторы.

Я взял чашку, глотнул и кивнул, ощущая, как тепло растекается по телу.

– Благодарю вас, Вера Романовна, – сказал я искренне. – Мне этого как раз не хватало. Чая. И пожалуй, вот такого простого уюта в рабочем дне. Не составите мне компанию?

Вера наполнила вторую чашку, осторожно поставила чайник обратно на поднос и, будто ничего не нарушая в порядке этого кабинета, опустилась в кресло рядом. Она едва успела устроиться, как в приоткрытую дверь юркнула маленькая тень. Мурзик.

Белка, совершенно беззастенчиво, одним прыжком оказалась у неё на коленях и уставилась прямо в глаза Веры. Смотрел он так, будто от этой чашки чая зависела судьба не только его, но и всего леса. Маленькие лапки протянулись к её руке, легко коснулись пальцев – просьба, усиленная театральным отчаянием.

– Ах ты хитрец, – улыбнулась Вера, доставая с подноса печенье. Протянула ему кусочек, и Мурзик, с видом существа, переживающего трагедию вселенского масштаба, взял угощение и гордо удалился на подоконник, где устроился, отвернувшись от меня демонстративно, и с мученическим выражением начал грызть печенье.

На меня бельчонок даже не взглянул. Потому как прекрасно знал: чаем я его угощать не стану. Я помнил слова Никифора и Морозова, что стоит Мурзику выпить хоть глоток и весь дом превратиться в площадку для пьяных беличьих экспериментов.

Вера подняла чашку, сделала маленький глоток и на секунду прикрыла глаза, будто чай помогал подобрать слова. Потом тихо сказала:

– Когда мне было… не больше семи лет, матушка решилась уехать из Северска.

Она улыбнулась как‑то грустно и качнула головой:

– Уверяла меня, что в этом городке у меня нет будущего. Всё говорила: «Столица тебе подойдёт больше. Там можно получить достойное образование, найти себе хорошую партию…»

При этих словах она слегка наморщила нос, словно от резкого запаха.

Я не стал перебивать. Лишь кивнул, показывая, что слушаю, и положил руку на подлокотник, позволяя ей самой решать, стоит ли продолжать.

Вера провела пальцем по краю чашки, будто вычерчивала на фарфоре круги своей памяти. Вздохнула и сказала чуть тише, так, что слова будто растворялись в паре чая:

– Только вот я не была уверена, что столичные улицы когда‑нибудь смогут заменить мне здешний лес. Я любила эти места.

Она сделала паузу, сделала глоток и продолжила:

– Супруг моей матушки никогда не скрывал, что я не родная дочь. Но относился ко мне хорошо. Да и маму он, насколько помню, не обижал. Однако… между ними пробежала чёрная кошка. В какой‑то момент отчим стал твердить, что мама – ведьма. Что её надо отвести в храм и выжечь всё демонское.

Вера моргнула, словно вспоминая тот самый вечер.

– Помню, когда он впервые об этом заговорил, я испугалась и убежала к деду. Тот пришёл в наш дом и серьёзно побеседовал с отчимом. Но хватило батюшку ненадолго.

Вера отвела взгляд, голос её чуть дрогнул:

– Он пристрастился к хмельному. А оно, как водится, никогда людей лучше не делало.

Девушка замолчала, и в этой тишине мне слышался шорох старых обид, которые до сих пор не выцвели.

Вера тихо поставила чашку на блюдце, посмотрела в тёмный чай и заговорила, словно обращаясь не ко мне, а к самому настою:

– Сор из избы у нас никто не выносил. Матушка никогда ни на кого не жаловалась. Считала это неправильным… Дом ведь для того, чтобы всё в нём решать самим.

Вера чуть улыбнулась, но в этой улыбке тепла не было.

– Она терпела. Надеялась, что супруг образумится. Даже к знахарке тайком ходила. Лекарство просила, которое бы мужа от дурного пристрастия отвратило. Всё сделала втихую, чтоб никто не ведал. Чтобы позора не было.

– И? – тихо спросил я, хотя ответ был уже ясен.

– Не помогло, – Вера покачала головой. – Пил ещё пуще прежнего. А потом… однажды и вовсе руку на неё поднял.

Я сжал пальцы на подлокотнике, но промолчал, позволяя ей самой решать, что сказать дальше.

– Уйти мама решилась не тогда, – продолжила девушка. – Терпела. Но однажды он заявил, что и меня надо в храм отвести. Сказал, что раз у матери демоны, значит, и во мне они сидят. Вот тогда матушка и не выдержала. В тот же день собрала вещи.

Она на секунду замолчала, будто снова увидела ту спешку, ту дрожь в руках матери.

– Дед… он не стал удерживать. Только выдал денег и написал письмо в столицу своему знакомцу. Чтобы у мамы была хоть какая‑то опора, чтобы на работу устроилась. Он ведь понимал: муж жизни ей в Северске не даст. Да и люди… они бы осудили. И её, и меня. Нам бы покоя здесь не было.

Вера глубоко вздохнула, взяла чашку снова в руки, словно в её тепле можно было найти хоть немного забвения. Потом тихо сказала:

– Отца давно уж не стало. Дед писал, что он сгинул на болотах во время охоты. Я к тому времени уже училась…

Девушка запнулась, глаза её затуманились, голос дрогнул:

– Мамы уже со мной не было…

Слова оборвались сами собой, будто дальше идти было слишком тяжело. В комнате повисла тишина, только чайный пар поднимался над чашкой, как неустанное напоминание, что время всё равно движется.

Через мгновение Вера с усилием выдохнула и добавила:

– Я тогда думала возвратиться. Но дед… он вдруг разругался со мной в пух и прах. Сказал, чтобы никогда больше не приезжала в Северск. Мол, здесь я всегда была и буду чужая.

Она прикусила губу, взгляд её ушёл куда‑то в сторону, словно там, за стеной, можно было найти другое объяснение дедовским словам.

– Я решила, что навязываться не стану, – продолжила она уже тише. – А сейчас… жалею. Надо было вернуться. Поговорить с ним, пока ещё была возможность.

Вера вздохнула, и этот вздох прозвучал тяжелее слов.

– Мне жаль, что так сложилось, – неловко отозвался я. – И простите Морозова…

– Он не виноват в том, что произошло. А то, что он не знал правды – так никто ее не знал.

Девушка печально улыбнулась и вернула на поднос опустевшую чашку. Затем предложила:

– Если хотите, я могу помочь вам с разбором заявок, Николай Арсентьевич.

Я кивнул, и мы вдвоём углубились в рутину. Время текло незаметно, за окнами темнело, а мы всё разбирали письма. И только когда последняя подшитая заявка была отложена, я довольно откинулся на спинку кресла:

– Ну вроде все.

Вера кивнула:

– И это только первый день приема, – заметила она, читая записи.

– Дальше заявок будет меньше, – ответил я. – Основные придут от артелей мастеровых, а мастер Климов подготовил все еще до конкурса.

Девушка рассеянно кивнула, не отрываясь от записей. И я поспешно произнес:

– На сегодня, наверное, хватит. Пора отдыхать, Вера Романовна.

Вера закрыла ежедневник, поднялась.

– Доброй ночи, мастер Медведев.

– Доброй, – ответил я.

Девушка подошла до двери, коснулась ладонью ручки. Затем замерла, словно только что вспомнила что‑то очень важное. Обернулась и произнесла:

– Простите, чуть не забыла, Николай Арсентьевич. Вам звонил некий мастер Молчанов. Мастер‑распорядитель…

– «Фонда Завета», – перебил я девушку. – Когда и где?

– Секунду, – ответила Вера и принялась торопливо листать ежедневник. – А, вот.

Она продиктовала адрес, и я коротко кивнул.

– Передайте ему, что завтра я заеду.

Она вежливо склонила голову и вышла. Кабинет снова погрузился в тишину.