Она металась по крыльцу, как заморская птица.

– Это вы всё устроили! Вы! Порчу имущества! Разрушение ворот! Бесчинство! Это ведь государственная собственность, между прочим! А за это вам будет! Да я жалобу напишу самому Осипову! Письмо в личные руки! Я ему писала, когда мусор у нас не вывозили! Что за дикость, что за варварство⁈ Это же, можно сказать, нападение! Я и князю пожалуюсь!

– Вот как? – ехидно поинтересовался из‑за стены дыма воевода и взглянул на меня. – Прямо князю?

– Да‑да! – подтвердила женщина. – Я и ему писала! На столб, что у нас криво стоял! Он все исправил. И просил писать по любому поводу! Я ведь не одна здесь! Я жена уважаемого человека! Я эту подлость так не оставлю!

Она аж задыхалась от собственного гнева, лицо стало ярко‑малиновым, а чурбан слегка съехал набок, словно даже он решил, что здесь слишком жарко.

На пороге, словно по сценарию дурного спектакля, вдруг возник сам Курносов, хозяин дома и, по совместительству, нераскрытая звезда самодеятельного театра. На мужчине был восточный стёганый халат ярко‑синего цвета, расшитый замысловатыми золотыми завитками, с кистями на поясе, которые прыжками отражали нервное состояние владельца. На ногах виднелись кожаные тапочки с затейливым бисерным орнаментом, в которых, казалось, он вышел прямиком из сказки.

В руках у Курносова было ружьё. Блестящее и, судя по всему, очень любимое, потому что хозяин дома держал оружие, как усыпанную драгоценностями реликвию, а не оружие. Мужчина потрясал им в воздухе, будто собирался рассеять невежество гостей одним взмахом ствола. Причем броню глава рыбнадзора не активировал. Значит, либо не собирался нападать, либо был очень самоуверен и решил, что мы простые приезжие разбойники, которые по незнанию осмелились напасть на богатый особняк. Из простолюдинов или бастардов. А значит боевой магией не владеем. Только фокусами в виде легкого ветерка да огненной стены. Ну, либо дворянин на государевой службы совсем позабыл, что такое тренировки, и теперь просто хочет запугать пришлых статусом.

– Это что здесь у вас происходит⁈ – завопил он, так что по саду снова поползли шорохи, а псы окончательно спрятались в кустах. – Кто посмел⁈ Кто посмел тревожить покой Курносовых⁈

Он сделал шаг вперёд, грудь колесом, подбородок вверх, халат развевается, кисти прыгают, как возмущённые гимнасты.

– Я вам не кто‑нибудь, я государственный человек! Я с бумагами! Я с подписями! Я с печатями! – истерично прокричал он, потрясая ружьём. – Я этого так не оставлю!

Мужчина вдруг ткнул стволом прямо в нашу сторону.

– Я вас сейчас убивать буду! И буду в своем праве, между прочим! За имущество! За калитку! За собак, которые теперь, из‑за вас, будут неделю заикаться! Псы у нас дорогие. Мы их из самой столицы выписали. Они дороже вашего ливера стоят! За то, что вы вторглись на частную территорию!

Роман задышал чаще, лицо его покраснело, волосы встали дыбом, тапочки угрожающе поскрипывали о ступени.

– Зубов! – взвизгнул он с особым драматизмом. – Глава жандармов вас всех найдёт и лично прибьёт! Он меня уважает! Мы с ним пили… неважно что, но пили! Начальник жандармерии! Человек слова! И если я скажу чего, то он сделает!

Курносов сделал ещё шаг, теперь уже целясь из ружья. И я с трудом сдержал вздох облегчения. Наводил ружье Курносов неумело, скорее рассчитывая на эффект.

– Вы думаете, можно вот так, безнаказанно, к дому Курносовых заявиться⁈ Мы люди уважаемые! На приёмах бывали! У нас ламбрекены ручной работы! Мебель из столичного каталога! Вы кто такие⁈ Чего добиваетесь⁈ Ограбить государевого слугу решили?

Он продолжал выкрикивать всё новые обвинения и угрозы, сыпал фамилиями, званиями и намёками на знакомства, которые, казалось, существовали только в его голове. Но все они там занимали почётное место и имели грамоты.

– Да я князю пожалуюсь! – истошно заорал он. – Лично! Я его письма читаю! Я в курсе, как у него дела! Я ему в газете ещё в восемьдесят шестом писал! Не напечатали – так то другое! Но я писал! И молодого в лицо знаю! Он мне руку жал! Я его по плечу хлопал!

И Курносов вновь потряс ружьём, словно пытался отправить нас всех в отставку по статье «за оскорбление величия».

Морозов стоял с выражением лёгкого недоумения, будто перед ним оказался не вооружённый мужчина в бисерных тапочках, а плохо написанный персонаж дешёвого романа. Он перевёл взгляд с ружья на халат, с халата – на тапки, потом снова на ружьё. Поднял бровь, почесал подбородок и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

– Вроде мухоморы ещё не пошли… С чего такие концерты? Куда лекари смотрят?

Курносов, не уловив сарказма, лишь злобно дернул щекой и яростно натянул халат на грудь, словно пытался подчеркнуть свой высокий статус. Мужчина держал ружьё как дирижёрскую палочку.

– Назад! – гаркнул он, выставляя ствол вперёд. – Не подходить! Я вас предупредил! Один выстрел – и будете потом резиновой грелкой на печке лежать! Я человек уважаемый! Я закон! Я…

В воздухе чувствовалась высвобождаемая сила. Видимо, Курносов, наконец, решился стрелять. И чтобы не допустить такой глупости, я спокойно, без особых эффектов, лишь с лёгким, поднял руку и сделал ленивый жест в сторону ружья.

Металл жалобно скрипнул, оружие дёрнулось, будто само передумало участвовать в этом фарсе, и в следующее мгновение ружье вырвало из рук Курносова, точно тряпичную игрушку. Ружьё описало в воздухе широкую дугу, с глухим стуком впечаталось в ближайший куст и, кажется, решило там остаться, чтобы не возвращаться к прежнему владельцу.

Курносов замер, прижав руки к груди, на лице его застыло выражение смертельной обиды, будто у него только что отняли не оружие, а любимую позолоченную вилку из сервиза.

Морозов хмыкнул, покосился на куст, потом снова на меня и негромко добавил:

– Ну вот, конец веселью.

Жена Курносова, разъярённая и распаренная, с видом оскорблённой королевы театра провинциального масштаба, вдруг с поразительной грацией, для женщины в шали, халате и тапках на меху, нырнула рукой в складки своей вязаной мантии. Пальцы её извлекли оттуда тонкий, сверкающий клинок, явно хранившийся «на всякий случай» между молитвенником и пакетом с нафталином.

– Ах ты, мерзавец! – взвизгнула она, и, сжав губы, кинулась прямо на меня. – Я тебя проколю, супостат! Силу на добрых подданных показываешь, безжалостный душегуб!

Я лишь чуть сместился в сторону, даже шагом это назвать было нельзя – скорее вежливый уклон. Дама, лишённая цели, пролетела мимо, споткнулась и с глухим шлепком приземлилась на каменную дорожку.

Несколько мгновений она лежала, потом застонала, поднялась с выражением вселенской трагедии на лице и заорала так, что даже ворона, севшая на карниз, вспорхнула в панике.

– Ой! Коленку! Коленку разбила! Да чтоб вам всем! Да чтоб ваши потомки лягушками родились! Я вас прокляну! На жуткую, на липкую, на бесконечную смерть! Пусть у вас обувь натирает, вода в чайнике не кипит, а кошки вас стороной обходят! Чтобы они вам в подушку мышей носили!

Морозов стоял с видом человека, которому в очередной раз пришлось наблюдать нечто настолько удивительное, что он даже не сердился, а просто качал головой, как священник посреди сельского клуба.

– Хорошо, что жандармы в пути, – вздохнул он. – Жалоба в Синод на колдовство будет подана лично от лица князя. По всем правилам. С датой, печатью и приложением.

Я поморщился. Мне уже начал надоедать этот спектакль. Морозову, видимо, это тоже надоело. И он зажег огонек на ладони, подсветив наши лица в вечерней, северской темноте. Жена Курносова резко замерла. Она наконец‑то удосужилась рассмотреть одежды, взгляд перескочил от герба на груди к знакам на запонках, и рот её открылся, но на этот раз беззвучно, как у рыбы.

– Это ж… – побледнев, прошептала она.

И тут же подхватила юбки, развернулась и бросилась к крыльцу, взлетая по ступеням, будто вновь обрела юность.

– Молчи, Ромашечка! Ради всего святого! – зашипела она, подскакивая к супругу, который всё ещё не рассмотрел нас и продолжал угрожать.