В голосе зазвучал пафос, смахивающий на лозунг с митинга:

– Доколе мы будем выживать? Пора уже начинать жить.

Я поднял глаза от своего блокнота и с самым невозмутимым видом произнёс:

– Помедленнее. Я записываю.

Осипов чуть дёрнул щекой, но промолчал.

Зал Совета будто на миг затаил дыхание. Кто‑то приглушённо чихнул. Даже пыль в лучах утреннего солнца, казалось, остановилась в воздухе, решив, что сейчас произойдёт что‑то либо важное, либо весьма неловкое.

Я, не глядя ни на кого, аккуратно вывел на строчке слово и прочел его:

– Доколе…

И, подчёркнуто медленно, перешёл к следующей строке.

– Кто «за»? – прозвучало из уст Осипова, и его голос, хоть и был ровным, всё же дрогнул на последнем слоге, словно у актёра, который слишком рано понял, что аплодисментов может не быть.

В тот же миг по залу прокатилось шуршание – то ли от движения шелков и камзолов, то ли от внезапной нервозности в уважаемых умах. Аристократы, как по сигналу, начали поднимать ладони. Медленно с чувством собственного достоинства, как будто голосовали не за мануфактуры, а благословляли подданных. Пальцы у некоторых были украшены перстнями, и утренние лучи, пробившиеся через витражные окна, превратили их жест в кратковременный хоровод блеска и статуса.

Их поддержали два деревенских старосты. Те не блистали ни шелком, ни камнями, но руки подняли уверенно, будто решили: если уж начали, надо доводить до конца.

– Хочу отметить, кто был «за», – пробормотал я, не поднимая головы, и быстро сделал в блокноте пометки. Чернила немного растеклись на «А», и от этого слово «за» стало выглядеть подозрительно расплывчато.

Каждый из тех, кто только что уверенно голосовал, вдруг чуть заметно дрогнул. Кто‑то поправил манжету, кто‑то пригладил уже приглаженные волосы. Старосты переглянулись между собой, словно пытаясь убедиться, что всё сделали правильно, и никто один не остался на тонком льду.

А потом все взгляды, как по команде, скользнули к Осипову. Тот сидел с выражением лица, будто вместо масла подложили в кашу вазелин. И вот он жуёт, а проглотить не может.

– Если кому‑то интересно моё скромное мнение… – начал я, откинувшись на спинку кресла и криво усмехнувшись, так, будто вот‑вот собирался рассказать анекдот, но знал, что никому не будет смешно. – Я не верю, что предложение «Бастиона» подходит нашему княжеству.

Пауза повисла в воздухе, будто сама задумалась над моими словами.

– Обещанные рабочие места, это, по сути, должности обслуги, – продолжил я. – Времянка с зарплатой. Никакого развития в крае не будет. Они желают сделать из Северска сырьевой придаток столицы. Вывезут лес, оставят пни и счета.

Осипов процедил, словно через зубы, тщательно отмеряя раздражение:

– Вы ознакомились с их проектом?

Я не стал отвечать сразу. Сделал паузу, чтобы донести до зала, что я тут не в игрушки играю.

– Да, – ответил я спокойно, глядя прямо на него. – Мне было предложено поддержать проект.

Некоторые за столом замерли, словно не ожидали, что разговор пойдёт в эту сторону. Осипов, на долю секунды, будто утратил опору под ногами, но быстро взял себя в руки. А я продолжил смотреть на него ровно, с тем интересом, с каким смотрят на карту, на которой маркером кто‑то пытается нарисовать границы чужого государства прямо поверх твоего сада.

– Много предложили? – негромко поинтересовался кто‑то из мастеровых. Без претензии, скорее из простого, человеческого любопытства: мол, сколько нынче платят за совесть?

– Много, – ответил я, не отводя взгляда и чуть приподняв подбородок. – Вот только я не продаюсь. И прошу у Совета поддержки в моём решении – не отдавать край пришлым.

В зале шевельнулись, заволновались.

– Пришлым? – с иронией уточнил один из дворян. Он лениво поправил перстень на пальце и со скептической улыбкой продолжил: – А разве вы сами, Николай Арсентьевич, не приехали недавно из столицы?

Некоторые в зале усмехнулись. Но незлобно, скорее с интересом. Мол, а что скажет наш столичный князь на такой выпад?

Я выдержал паузу, позволив вопросу повиснуть в воздухе, как горячий пар над котлом. И глядя прямо в глаза задавшему вопрос, едва заметно усмехнулся. Ответ напрашивался сам собой. И уж точно был не из числа стандартных.

– Фамилия, имя и отчество? – спросил я с обманчивой мягкостью и не менее обманчивой улыбкой, медленно раскрывая блокнот и поднося ручку к чистой строке.

– Что?.. – растерянно переспросил мужчина, будто я потребовал у него декламировать стих на латыни. Он даже оглянулся по сторонам, как гимназист, у которого вдруг спросили домашнее задание, а в тетради только одни каракули и кляксы.

– Вы задали мне вопрос, – пояснил я с той самой учтивостью, за которой всегда скрывается маленький воспитанный капкан. – Я хочу точно знать, кому даю ответ.

– Это интересует всех, – попытался ввернуть Осипов, бросив взгляд на смущенного аристократа.

– Обращение было ко мне, – перебил я, уже без попытки звучать вежливо. – И я желаю ответить. Но сначала хочу знать имя того, кому этот ответ предназначен.

Наступила неловкая тишина. Только не для меня. Я с улыбкой ждал продолжения беседы.

Где‑то за окном каркнула ворона. Громко, нагло, как будто тоже хотела что‑то добавить под протокол. Мне невольно вспомнилась та птица, что билась в окно у Альбины Васильевны. Возможно, она снова на посту. Смотрит, слушает… и, судя по интонации, тоже не в восторге от утреннего заседания.

– Антон Дмитриевич Перов, – ответил мужчина и приосанился, будто не просто назвал имя, а предъявил титул и родословную до девятого колена.

Я неспешно записал его имя в блокнот. Аккуратно, но с нажимом. Как будто от этой записи зависела судьба династии. Затем, не торопясь, постучал ручкой по краю страницы – тук‑тук, как лёгкое напоминание, что каждое слово сейчас идёт в учёт.

Повернулся к Перову, встретился с ним взглядом и усмехнулся – чуть‑чуть, без злобы, но вполне понятно.

– Моя кровь призвала меня в эти места, – произнес я спокойно. – Я приехал в Северск. Сам. Потому что так решил.

Перов чуть качнулся, будто не ожидал ответа с таким привкусом корней.

– И здесь я не для красоты, – добавил я, – а для дела. И сейчас мы решаем одно из этих самых дел.

Слова повисли в зале, как комья тумана: плотные, ощутимые. Наступившая в зале тишина, казалось, была абсолютной. Никто не шевелился, даже Осипов, кажется, задержал дыхание. Где‑то вдали скрипнула мебель. Или, может, это у кого‑то в душе зашевелилась совесть.

Перов молчал, но в его взгляде мелькнула тень сомнения. И, возможно, на этот раз он впервые увидел во мне не просто молодого князя с записной книжкой, а кого‑то, кто действительно собирается что‑то оставить после себя.

– Я понятно выразился? – спокойно, но внятно произнёс я, слегка склонив голову, словно давая шанс переспросить, пока не поздно. – У кого‑то ещё есть ко мне вопросы? Быть может, вы желаете что‑то обсудить со мной? Что‑то узнать? Развеять сомнения или глупые слухи? Я, как известно, всегда открыт для диалога.

Пауза. Приятная, насыщенная ожиданием и лёгким треском нервов.

– Кстати, – добавил я, словно между прочим, – я намерен открыть приёмные дни в Управе.

Половина зала вздрогнула, как от сквозняка.

– И если кто‑то из вас пожелает – приму его без очереди, – продолжил я и сделал красноречивый жест в сторону блокнота.

– Запишу в книжечку… – уточнил я, и в этот момент почти все присутствующие бросили на блокнот взгляд, в котором смешались интерес, тревога и лёгкая суеверная неприязнь. Смотрели как на змею в витрине: вроде не шевелится, но лучше бы накрыть чем‑нибудь тяжёлым.

– Я приму. Каждого. И каждому уделю время и внимание.

Осипов побледнел. Совсем чуть‑чуть, но заметно. Щека дёрнулась, пальцы сжались в замке перед ним на столе. Очевидно, такого поворота Петр Ильич не ожидал. Наверное, думал, что я буду отмалчиваться или, в лучшем случае, вести себя прилично.