Но главное находилось в центре стола. Там шли в ряд широкие, тяжелые, исходящие паром блюда. Крупная утка с золотистой карамельной корочкой соседствовала с густой похлебкой пахнущей грибами, пироги перемежались румяными курниками, а в плетёной корзине лежали горячие, будто только из печи, ватрушки.

Никифор стоял у края стола и нарезал чёрный, плотный хлеб с хрустящей коркой.

– Руки мыть и ужинать, – распорядился он строго, не глядя на нас. – Ещё бы немного, и пришлось бы без вас трапезничать.

В его голосе слышалось ворчание, под которым домовой старательно скрывал облегчение.

– Мы бы всё равно вас дождались, – спокойно возразила Вера с лёгкой, тёплой улыбкой.

Никифор нахмурился и покачал головой.

– Не надо им потакать, Вера Романовна, – сказал он с нажимом. – А то совсем от рук отобьются. И будут приходить когда вздумается. Хоть к ночи, хоть наутро.

– Они ведь по делам отлучались, – мягко, но с внутренним упрямством продолжила девушка, укладывая на стол салфетки.

– Дел у них всегда будет выше крыши, – буркнул домовой, но уже тише, нарезая хлеб с показной сосредоточенностью. – Только вот ужин невечный. Остынет и что тогда?

Он не смотрел на нас, но руки его двигались быстро, ловко, как у повара, который, несмотря на бурчание, рад видеть своих за столом.

Я переглянулся с Морозовым. Он только тихо хмыкнул и ухватил меня под локоть. Сделал он это мягко, но настойчиво, как человек, который привык, что за ним идут без вопросов. Провёл через коридор и остановился у раковины на кухне.

– Видели, как она старается казаться хорошей? – буркнул он, закатывая рукава и поворачивая кран. Вода зашумела, пар поднялся от тёплой струи, будто тоже участвовал в разговоре. – Ведьмы коварны. Их хитрость не в том, чтобы быть страшными. А в том, чтобы быть такими… милыми. Когда почувствуете, что она вас зачаровывает – делайте, как учил. Все так, будто уставились на болотный огонёк.

– Укусить щеку изнутри? Или ущипнуть себя? – уточнил я, подыгрывая ему с полусмешком.

Воевода довольно усмехнулся. Глаза прищурились, в голосе звучал сухой, проверенный годами юмор.

– Здорово, что вы всё запомнили, – сказал он. – Только щипайте, княже, себя, а не ведьму. А то… эффект может быть совсем другим.

Он не стал объяснять, каким и слава Спасителю. Не уверен, что мне понравился бы такой юмор.

Морозов принялся за дело всерьёз. Намылил руки, тщательно, с привычной основательностью, смывая въевшуюся в кожу сажу. Он тёр пальцы, выгребал грязь из‑под ногтей, мыл не только кожу, но и, казалось, всё то, что налипло за день – страх, тревогу, кровь на памяти.

Я встал рядом. Взял брусок, пахнущий лавром. И тоже принялся тщательно намыливать ладони, будто хотел смыть все воспоминания о том болоте.

– Долго вы тут будете, как девицы красные, намываться? – раздался голос из коридора, и в следующее мгновение в проём заглянул Никифор, облокотившись на косяк. Лицо – укоризненное, брови подняты, руки на поясе. – Гостья не ест и ждёт вас, между прочим. А я, между нами, слышал, как у бедняжечки в животе от голода урчит.

Морозов не обернулся. Только скосил взгляд в сторону, вытер ладони полотенцем и пробурчал себе под нос:

– Продался ведьме…

– Чегось? – тут же отозвался домовой, выпрямляясь, как подстреленный. – Ты это, уточни, Владимир Васильевич, что только что сказал? Или мне послышалось?

Воевода развёл руками и флегматично пожал плечами, как будто это вообще не он говорил. Или говорил, но не про него.

Я решил вмешаться, прежде чем начнётся ненужная пикировка.

– Негоже с грязными руками за стол садиться, – объявил я с самым серьёзным видом и продемонстрировал вымытые ладони, на которых ещё блестели капли воды.

Никифор глянул, прищурился. Замер. И, не найдя к чему придраться, выдал уже не столь уверенно:

– Ну, это да… – и тут же покосился вниз. – А обувь не запачкали, часом?

– Я старался, – кивнул я, невозмутимо и показал белые кроссовки, которые обул еще в машине, по дороге домой.

Домовой несколько секунд пытался придумать что‑нибудь ещё, но аргументов не осталось. Он моргнул, почесал нос и, наконец, выдохнул:

– Ну… раз так… – пробормотал, совсем смешавшись. – Давайте уже за стол садитесь, раз отмыли от себя большую часть… лесного.

И исчез в коридоре, ворча уже себе под нос, будто разговаривая с посудой.

Морозов усмехнулся, тихо, почти уважительно:

– Вот ведь… управдом в халате.

Мы вошли в столовую.

Воздух был тёплый. Здесь пахло укропом, хлебом, жареным луком и яблоками. Всё было приготовлено с заботой, с вниманием. Не на бегу. На душе сразу становилось светлее.

Я прошёл к столу и занял своё место во главе, как положено. Морозов устроился по левую руку от меня. Напротив него расположилась Соколова. Сидела спокойно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Она вежливо спросила, ровным, почти светским тоном:

– Как прошла ваша деловая встреча?

Морозов даже не стал поднимать на неё глаз и беспечно отозвался:

– Пришлось убить одного из пришедших.

Слова повисли в воздухе, как капля крови на снегу. Соколова замерла. Ни звука, ни жеста, только на лице мелькнуло что‑то холодное и чуждое. Глаза расширились, брови едва заметно дрогнули.

И ее рука взметнулась к лежавшему перед ней ножу. Движение было отточенное, как у человека, который не только умеет защищаться, но и привык быть настороже.

Морозов самодовольно усмехнулся. И во взгляде воеводы читалось: «Вот и проявилась ведьма. Что я говорил?»

Боковым зрением я заметил, как он, не спеша, откладывает ложку и чуть разворачивается к ней плечом. Не для атаки, но чтобы быть готовым к нападению.

Но Соколова уже остановилась. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась на стол.

Она не сказала ни слова. И в этом молчании было больше силы, чем в любом оправдании.

– На нас напали звери. Одного пришлось убить, – сказал я спокойно, не повышая голоса, смотря на девушку. – Именно это и имел в виду воевода.

Девушка перевела взгляд на меня, коротко кивнула. Глаза ее снова стали обычными, как и голос:

– Владимир Васильевич решил меня напугать, – произнесла она, аккуратно возвращая столовый прибор на место. – Видимо, ему кажется забавным вести себя таким образом.

Морозов фыркнул без злости, но и без снисхождения.

– Вовсе нет. Я просто не успел договорить, – сказал он. – А вы уже за нож хватаетесь.

Он подался немного вперёд, оперся локтем на стол. – Хорошо же вас воспитали.

Соколова ответила сразу, отчётливо, не повышая тона:

– Меня научили не давать себя в обиду. И за это я благодарна своей матери.

Она поднялась из‑за стола. Не спеша, спокойно, с достоинством. Девушка выпрямилась, сложила салфетку, как полагается.

– Простите. У меня пропал аппетит, – голос звучал ровно, вежливо, без надлома. – Я вас оставлю. Хорошего вечера и спокойной ночи.

С этим словами она ушла. Дверь за ней закрылась без стука. И в комнате осталась напряжённая тишина, как после слишком близкой вспышки молнии.

– А чего я такого сказал? – с непередаваемой беспечностью уточнил Морозов. – Она ведь должна быть стрессоустойчивой…

Он произнёс это с тем самым тоном, с каким сетуют на капризную погоду.

В этот момент в столовую чинно вошёл Никифор. Спина прямая, шаг неторопливый, лицо каменное. Он подошёл к столу, уверенно потянулся к блюду с уткой, поднял его обеими руками и, не говоря ни слова, развернулся и направился прочь.

– Мы ещё не взяли еду на тарелку, – напомнил я, поднимая бровь. В голосе звучала лёгкая надежда, что домовой просто что‑то перепутал.

Никифор остановился у порога, обернулся и смерил меня взглядом, в котором горел праведный гнев.

– Я знаю, – отрезал он. А потом, чуть повернув голову, мстительно добавил, – Пока не научитесь себя вести – шиш вам, а не утка.

И, не торопясь, удалился с блюдом в руках. За дверью послышался лёгкий скрип то ли кухонной дверцы, то ли кладовой створки. Всё. Минус утка.