(Небольшое предупреждение для новых читателей.

Первые главы заметно отличаются от последующего повествования. В начале работы я слишком сильно полагался на нейросеть, но постепенно отказался от такого подхода и стал писать самостоятельно. Поэтому дальше меняются и стиль, и качество текста — читать становится легче и приятнее.

Так что, если сумеете прорваться через начало, дальше всё будет значительно лучше))

Когда появится достаточно свободного времени, я полностью перепишу первые главы: уберу неудачные формулировки, лишнюю воду и следы чрезмерного влияния нейросети, но сохраню сюжет, смысл и все важные детали.)

Крепления ящика надо было проверить самому.

Эта мысль успела прийти раньше боли, раньше страха и даже раньше звука взрыва. Машину швырнуло боком, тяжелый металлический ящик с физраствором сорвался со стопоров и со всего маху ударил меня по колену. Крышка отлетела, и белые пластиковые пакеты посыпались под ноги, точно дешёвые подушки. Человек, отвечавший за погрузку в лагере, всего три часа назад божился, что «всё намертво прикручено». Я тогда просто кивнул и махнул рукой — колонна и так безнадёжно выбивалась из графика, а впереди ждали люди, у которых обезболивающие закончились ещё вчера.

Слишком поздно я понял, ценой какой ошибки станет это чужое «и так сойдёт».

Воздух мгновенно превратился в раскалённый кусок железа. Металл обшивки пронзительно взвизгнул прямо возле уха, ремень безопасности с силой рванул плечо, ломая ключицу. В следующий миг крепление ремня не выдержало, а пассажирская дверь просто исчезла, будто её никогда не существовало. Меня вынесло наружу через перекошенный, дымящийся проём. Дорога, куски неба и переворачивающийся тёмный бок внедорожника слились в один безумный, смазанный рывок. Короткий удар затылком о придорожный камень мгновенно выключил свет.

Сухая пыль забилась в рот. В правом ухе тонко, на одной ноте звенело. Кто-то яростно кричал неподалёку, но этот звук пробивался сквозь глухую толщу контузии мутно, словно через слой воды. Правая рука рефлекторно попыталась нащупать медицинскую сумку; пальцы лишь бессильно заскребли по горячей земле и не смогли сжаться. Израненное тело уже сделало свой окончательный вывод, до которого голова ещё упрямо, по привычке не хотела доходить.

В этой жизни мне исполнилось тридцать восемь.

На Земле я попытался выбрать самую мирную и предсказуемую траекторию из всех доступных: медицинский институт, выматывающая ординатура, приёмное отделение городской больницы. Ночные смены, чужая засохшая кровь на резиновых перчатках, сигареты на ледяном крыльце и вечная, неискоренимая нехватка рабочих рук. Несколько лет этот быт даже казался подобием нормальной жизни. Я снимал тесную квартиру, покупал утренний кофе дороже разумного, вяло ругался на растущие счета за коммуналку, смотрел глупые сериалы по вечерам и изо всех сил делал вид, будто мировые новости существуют на отдельной планете, никак не связанной с моим дежурством.

Иллюзия рассыпалась после первого же подробного репортажа о разбомбленном полевом госпитале.

Я смотрел на мерцающий экран уже не как обычный сытый зритель. Мой взгляд цеплялся не за столбы дыма, не за панику и не за лицо ведущего, натренированное вовремя изображать правильную скорбь. Я профессионально, с холодным расчётом прикидывал то, чего на этих руинах гарантированно не хватит через час: стерильные бинты, антибиотики широкого спектра, транспортные шины, физраствор и, главное, специалисты, способные работать вменяемо, не падая в обморок при виде раздробленных костей.

Через неделю походная сумка уже стояла у двери. Через две я трясся в кузове грузовика, направляясь в свою первую горячую точку — туда, где катастрофически не хватало врачей, медикаментов и трезвых умов, способных зашивать раны после третьего артиллерийского налёта за ночь.

За четыре года непрерывной практики названия государств напрочь перестали быть для меня просто точками на географической карте. Они превратились в бесконечные разбитые дороги, въевшуюся в зубы дорожную пыль, удушливый жар под воротником хирургического костюма, короткий судорожный сон на чужом земляном полу и один и тот же подспудный вопрос перед каждым рассветом: сколько упаковок чистых материалов у нас осталось до утра.

Судан. Йемен. Затем глухая деревня на безымянной границе, которой не нашлось бы ни на одном приличном навигаторе: пара десятков глиняных мазанок, тучи назойливых мух, растрескавшаяся от зноя земля, дети с неестественно взрослыми, настороженными глазами и взрослые, которые давно перестали задавать небу вопросы о справедливости.

Я латал местных. Иногда часами оперировал на грубо сколоченном столе, пока снаружи глухо ухали снаряды, а весь персонал делал вид, будто глинобитные стены защищают от осколков надёжнее, чем на самом деле. Спать приходилось по три часа в сутки, часто — меньше. Я просыпался от любого резкого хлопка, в первые секунды лихорадочно нашаривал пальцами укладку с инструментами и только потом вспоминал, в какой части света нахожусь.

К постоянным взрывам рефлексы тела адаптировались гораздо быстрее рассудка. Стоило раздаться характерному звуку, и я уже оказывался на полу, прижимая локтем металлический лоток, а взглядом судорожно фиксируя положение подвесной лампы. Если свет не тух, а стерильное поле не засыпало штукатуркой, я просто продолжал работу. Матерился я потом — если на это оставалась хотя бы одна свободная секунда.

На узкой грунтовой дороге, впрочем, эти госпитальные привычки оказались бесполезны. В кабине внедорожника не было безопасного места, куда можно рухнуть при взрыве, ни массивного операционного стола, за который можно уцепиться при детонации. Там есть только натянутый до хруста ремень, хлипкие ящики с медикаментами за спиной и слабая надежда на то, что местный водитель успеет проскочить простреливаемый сектор до наступления сумерек.

В тот последний день наша колонна шла на максимальной скорости. Командование сектора прямым текстом предупреждало: маршрут смертельно опасен. Но запасы таяли, а в окружённом лагере беженцев ждали раненые, которым штабные сводки были куда менее важны, чем ампулы с промедолом к вечеру. Мы рискнули — и проиграли. Того короткого мига, когда засада открыла огонь, я почти не запомнил. Был ли то направленный фугас или точный выстрел из гранатомёта — неважно. Колёса потеряли сцепление, мир перевернулся, оставив на прощание лишь свист раскалённых осколков, хруст собственного затылка о камень и солоноватый привкус чужой крови на губах.

А затем боль оборвалась.

Не утихла постепенно, не сделалась глуше под воздействием шока. Она исчезла в одно мгновение, словно кто-то невидимый просто выдернул шнур питания из розетки. Следом за ней бесследно растаяли истошные крики выживших, едкий запах горящей резины и удушливый привкус пороховой гари.

Осталась только абсолютная тьма.

Я лежал на спине, уставившись в никуда. Первые мгновения сознание упрямо твердило, что глаза открыты, однако вокруг не наблюдалось ни неба, ни выжженной земли, ни клубов дыма. Только глухая чёрная пустота, лишённая краёв, глубины и малейшего намёка на фотоны света.

До боли знакомая пустота.

Собственное тело я ощутил далеко не сразу. Сперва вернулась привычная тяжесть в плечах, едва заметный холодок в кончиках пальцев, размеренное, глубокое дыхание и ощущение пустого желудка. Это не было настоящим физическим голодом. Скорее, старым системным уведомлением: биологическая оболочка снова перезапущена и терпеливо ждёт, когда разум перестанет притворяться окончательно мёртвым.

То самое тело. Моё первоначальное.

Двадцать три года. Москва. Скользкие, мокрые от мартовского снега ступеньки чужого подъезда, неудачный удар затылком о бетонный угол и смерть — настолько нелепая и бытовая, что первые несколько жизней я изо всех сил старался её не вспоминать. Потом, конечно, перестал малодушничать. После некоторых пройденных мной сценариев та старая московская лестница начала казаться верхом гуманности со стороны мироздания.