Тогда я и почувствовал уважение к Абулхаиру, хотя ни восхищения, ни приязни он у меня не вызывал. За четверть часа он сам дважды отказался от собственной выгоды, ничего не потребовав взамен.

— Нет, — сказал я. — Благодарю, хан. Я отказываюсь.

Абулхаир не переспросил. Он молча ждал объяснения.

— Два дня — это ещё одна ночь, — я посмотрел на запад, где стоял их лагерь. — Две армии стоят в часе друг от друга, в каждой солдаты потеряли товарищей, и от мести их удерживает только надежда, что сегодня всё кончится. Довольно одной перестрелки у водопоя, и война вспыхнет заново, а тогда наш с вами поединок окажется напрасным. Да и позвал я вас вместе не по недосмотру: только вдвоём у вас есть шанс меня одолеть.

Среди наёмников присвистнули. Освальд вскинул бровь и смолчал.

Я сказал это лишь после объяснения, и в том вся разница: начни я с этого, вышла бы похвальба, и обоим осталось бы только обидеться. Даже так, реакция не заставила себя долго ждать.

— Я предложил тебе биться один на один, князь, — хмуро отозвался Абулхаир. — Уговаривать тебя я не стану.

— Умеете вы ободрить противника, Ваше Высочество, — с иронией в голосе произнёс фон Редерн. — Благодарю за щедрость, Ваше Высочество. Постараюсь ею воспользоваться.

Когда мы шагали сюда, Буйносов-Ростовский пробурчал, что двое против одного — это не поединок, а казнь, и неизвестно ещё чья.

Тогда я ответил ему, что такая дуэль — это последний способ закончить войну, не платя за неё солдатскими жизнями.

Имелась и иная причина.

— Двое против одного, — заметил кто-то из степняков по-русски и с сильным выговором, — а храбрится почему-то не тот, — и качнул головой в сторону Освальда.

Тот сделал вид, что не услышал. Засмеялись с обеих сторон, и даже мои немного расслабились.

— Условия, — я поднял руку, обрывая смех. — Бой идёт до смерти или до тех пор, пока один из нас не признает поражения. Кто признал, того не добивают.

— Согласен, — тут же отозвался барон. — Я собираюсь победить, Ваше Высочество. Если не сумею, у меня хватит здравого смысла признать это вовремя. Я предпочёл бы избавить своих офицеров от необходимости выбирать нового лидера.

Сказано это было с усмешкой и без тени смущения, и никто из его соратников не поморщился.

Степняк дождался, пока барон договорит.

— Поражения я не признаю ни при каком исходе, — сказал он. — Лучше умру.

Ни пафоса, ни вызова в голосе не было: обычное уведомление, вроде замечания о завтрашней погоде.

Вот тут и стало видно то, чего я не мог проверить до этой минуты. Противник у них был один на двоих, а стояли они здесь по разным причинам. Поэтому и предел у каждого был свой: один не собирался умирать за чужую войну, а для другого важнее чести ничего не было. Драться они будут порознь. За всё утро даже толком не поздоровались.

— Докуда площадка? — спросил оберст Кирхнер, полевой командир Псов. — И что считается выходом за неё?

— Границ нет, — ответил я. — Размеченное поле под нами троими продержится минуту.

— Минуту? — переспросили из немецкого строя. — Ставлю на сорок секунд.

Другие наёмники здесь не присутствовали: янычарские коши, дели и вольные отряды ушли на Баку в день смерти Вадбольского, оставшись без нанимателя.

— За своих людей отвечает каждая сторона сама, — объявил я. — Отойдут, лягут, разбегутся — ваше дело. Прикрывать я никого не обязан и не буду.

Возражений не последовало.

— Ставки, — хотел зафиксировать нашу предварительную договорённость на глазах собравшихся, чтобы никто из них не мог отказаться от своих слов, не уронив чести.

Представитель Орды начал первым.

— Мне нужна невыплаченная половина жалованья, — Абулхаир перебрал чётки здоровой рукой. — Деньги эти не уйдут в мои сундуки. Из них заплатят вдовам и детям тех, кто погиб под моим началом. Выиграю, платишь ты, — учитывая, что он догадывался, куда испарилась казна Астрахани, обращение было обоснованным. — Проиграю, Орда уходит домой, претензий к Угрюму не имеет и в этой войне больше не участвует.

— В какой срок снимаетесь?

— Завтра же. Раньше не выйдет, раненых нужно подготовить к дороге.

— А «не участвует» — это на какой срок?

— Пока я жив.

Никто не засмеялся.

— Денег мне не нужно, — барон качнул головой. — Я прошу одного: не деритесь вполсилы, Ваше Высочество. Ни со мной, ни с ханом. Узнаю, что меня щадили, сочту бой несостоявшимся.

— Условие странное, — подоплёку такого желания я мог легко угадать.

— Считайте это моей причудой, — он чуть развёл руками, словно извиняясь. — Проиграю, и Железные псы уходят из Астрахани без боя, в тот же день. Это я вправе обещать. И ещё просьба: нас не преследовать.

— Не будем.

Своё условие я изложил короче, чем оба противника.

— Выиграю я — обе стороны уходят из дельты, и война кончается сегодня.

Абулхаир спросил в лоб:

— А если ты умрёшь, князь? С кого нам брать обещанную плату?

Вопроса этого я ждал.

— Афанасий Петрович. Распоряжение при вас?

— При мне.

— Прочтите вслух.

Развернув лист, Буйносов-Ростовский прочёл его ровным голосом, как на построении. Подписанное третьего дня распоряжение обязывало в случае моей гибели выплатить согласованную сумму из угрюмской казны в тот же срок, что и при моей жизни, а исполнение возлагало на командующего армией.

Собравшиеся притихли.

До этой минуты о смерти здесь говорили легко, будто речь шла о бытовых неудобствах вроде прохудившейся обуви или текущего крана. Теперь же все услышали, что я заранее распорядился на случай собственной гибели.

Мёртвый по долгам не платит. Обещание выплатить деньги после моей смерти ничего не стоило без имени исполнителя, и потому я его назвал.

Тишина держалась недолго: молчание нарушил лидер Железных псов, которого такие темы не смущали.

— Завидую, — хмыкнул он. — У меня душеприказчик — родной брат. Он бы с вас ещё и проценты стребовал за свои услуги.

Пока нукеры спорили с моими о том, кто победит, фон Редерн подошёл ближе. Воевали мы до этого момента честно, и зла я на него не держал, а в нём не замечал неприязни. В этом и была неловкость: через несколько минут нам предстояло убивать друг друга. Общая тема нашлась одна.

— Один вопрос, Ваше Высочество, — начал он. Утолите моё любопытство. Война вами уже выиграна: город без князя, коалиция рассыпалась, армия ваша стоит и ничего не теряет. Зачем вам этот бой?

— Чтобы он был последним, — сказал я и помолчал. — Говорят, в старину король, отсидевшийся за щитами дружины в сражении, до второй весны не доживал. За тысячу лет это поправили: приказ отдаёт старик, а умирают по нему юнцы, и порядок этот никого уже не смущает. Оттого сотня человек и сошлась сюда поглядеть, как правитель вышел в круг сам. Зрелище это редкое, тем оно и позорно.

Я посмотрел в степь и невесело усмехнулся.

— Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…

Освальд несколько секунд внимательно глядел мне в лицо. Затем выпрямился и коротко склонил голову.

— Вот как… — сказал он наконец. К моему ответу это уже не относилось.

Через миг собеседник кивнул, не дождавшись дальнейших объяснений.

— Расходимся, — закончил я. — Начинаем по моему знаку.

Я сам отсчитал полсотни шагов по солончаку.

Зрители отошли заметно дальше, чем условились. Мой штаб расположился у низкого вала, оставшегося от старой промоины. Разомкнув строй, Псы встали ещё дальше. Нукеры сели на коней.

Тишина вокруг стояла такая, что я услышал, как за спиной у кого-то скрипнула портупея.

Я поднял меч и опустил его.

Абулхаир кинулся первым.

До этой минуты передо мной стоял обычный человек: сухой, невысокий, в ламеллярном доспехе поверх плотного халата без шитья, с топором на поясе. На третьем шаге вокруг его тела проступил первый каркас, на пятом появился второй, и дальше я считать перестал. На шкуру это не походило, и на зверя тоже. Вокруг хана, не касаясь его, висели наложенные друг на друга полупрозрачные тела: я различал плечевой пояс, длинную кость предплечья, изгиб шеи и ещё какие-то неясные очертания. Его тело следовало за движениями каркасов, едва заметно запаздывая. В теснине к концу нашего боя на нём остался только один такой каркас. Сейчас их было четыре или пять, и передо мной стоял уже не тот человек. До предела ему было далеко. Духов он надевал по одному, приберегая остальные на потом.