© Комарова Марина

© ИДДК

– Все мужчины – немного отрицательные, – заявил Шмельдур, делая расклад на картах бабушки.

– Поэтому каждый раз перед Ночью тыквенной луны ты мне пытаешься нагадать очередного жениха? – хмыкнула я.

– Разумеется. Потому что именно в это время моя сила возрастает!

Какая сила у некротыквы, спросите вы?

Ответ на это займёт этак страниц двадцать семь из старого ведьминского гримуара убористым почерком, только вот суть проста: некротыквы видят связь между живыми и мёртвыми. Между прошлым и будущим тоже видят. Точнее, подглядывают. А в Ночь тыквенной луны, когда граница между мирами истончается, становясь как паутинка, их дар обостряется настолько, что Шмельдур начинает видеть судьбоносные встречи за три дня до их наступления.

Что, разумеется, превращает мою жизнь в сплошное мучение.

– Смотри. – Шмельдур ткнул корявым отростком-пальцем в карту с изображением башни, объятой молниями. – Башня в перевёрнутом положении. Это означает, что твоё сопротивление переменам скоро рухнет. Твои желания изменятся!

– Моё единственное желание сейчас – это не запустить в тебя скалкой, – проворчала я, раскатывая тесто для штруделей.

Шмельдур был некротыквой среднего размера. Примерно с два кулака, если считать вместе с хвостиком-плодоножкой. Оранжевая кожура покрыта причудливыми узорами, которые, по его словам, были древними рунами познания. Я подозревала, что это просто следы от того, что он в прошлом году свалился с полки прямо в чан с волшебной глазурью. Однако Шмельдур этого бы никогда не признал.

– Дальше, – продолжал он, игнорируя мою угрозу, – Влюблённые и Маг. В сочетании они указывают на мужчину силы и власти.

– В прошлом году ты напророчил мне мужчину силы и власти, и им оказался сборщик налогов с варикозом.

– Это была досадная ошибка, – фыркнул Шмельдур. – Сила и власть – понятия относительные.

– Но ты почему-то обиделся, когда я пригрозила тебя пустить на суп.

Шмельдур издал звук, который не описать словами, а я покачала головой и вернулась к начинке для штруделей. Яблоки мёртвых нужно было очень тонко нарезать, потому что если не рассчитать и сделать толще, чем надо, они начинали шептать жалобы покойников, а никому не хочется слушать за завтраком, как чей-то прапрадедушка сетует на плохую погоду на том свете.

Моё кафе «Тыквенная, 13» располагалось в самом сердце Нахтбурга, в старом квартале, где мостовые ещё помнили поступь римусских легионов, а в подвалах домов иногда находили алтари забытым богам. Здание было маленьким, трёхэтажным, с покосившейся крышей и окнами, где отражалась луна даже днём.

На первом этаже располагалось само кафе. Уютный зал с низкими потолками, балками из чёрного дерева и камином, в котором всегда потрескивали поленья, даже в разгар лета. Столики были разномастными. Один я выменяла у призрака-антиквара на зелье от забывчивости, другой сколотила сама из досок старой виселицы (отличная древесина, между прочим, хорошо держит защитные чары), третий просто материализовался однажды утром, и я решила не задавать лишних вопросов.

На втором этаже была моя мастерская, где я варила зелья, сушила травы и хранила те самые гримуары, о которых лучше не распространяться. А на третьем находились жилые комнаты, маленькие и тесные, но зато мои собственные.

Сейчас, за день до Ночи тыквенной луны, кафе утопало в ароматах готовящихся блюд. По углам висели гирлянды из высушенных трав. Полынь для защиты, лаванда для покоя и чертополох для того, чтобы особо наглые духи дважды подумали, прежде чем влезать без приглашения. На окнах красовались нарисованные мелом руны, что давали понять незваным гостям: соваться не стоит. Однажды я видела, как руна скрутилась в пальцы и щёлкнула по носу особо наглого крылатого цодля.

Что? Не знаете, кто такие цодли? Ой, слава духам!

Я как раз накладывала начинку на раскатанное тесто, когда дверь распахнулась.

– Лотта! – прозвенел голос Гретель, и в кафе ворвались вихрь осенних листьев и запах дождя. – Ты не поверишь, что творится на площади!

Гретель была… сложным случаем. Формально она числилась среди живых. Фактически же умерла лет сто назад от разбитого сердца, но так и не смогла уйти окончательно. Теперь она существовала где-то… посередине. Достаточно материальная, чтобы пить кофе и сплетничать, но весьма призрачная, чтобы иногда проходить сквозь стены, когда забывалась.

– Что на площади? – спросила я, не отрываясь от штруделей.

– Горгульи! Целая стая! Они устанавливают какие-то столбы по периметру. Говорят, усиливают защиту города перед праздником.

– Это называется «кантель», а не стая, – поправил Шмельдур. – Горгульи собираются в кантели.

Да лучше бы они собирались домой! Вот кого-кого, а этих я видеть совершенно не хотела. Только кто меня будет спрашивать?

– Мне всё равно, как это называется, – отмахнулась Гретель, плюхаясь на стул так, что он слегка качнулся (вот тебе и призрак). – Главное, что ими лично руководит сам князь. Этот… как его…

– Дитрих, – подсказал Шмельдур с явным удовольствием. – Князь Дитрих фон Штайнфельс, повелитель горгулий Нахтбурга и хранитель городских высот.

У меня задёргался глаз. Князь горгулий. Разумеется. Кто ещё мог испортить идеально спокойное утро перед праздником?

Дитрих фон Штайнфельс был занозой в моей заднице размером с небольшой собор. (Нет, у меня не такая большая задница, это я исключительно про ощущения.)

Высокий, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из серого гранита (что, в общем-то, было недалеко от истины), Дитрих обладал редкостным талантом появляться именно тогда, когда меньше всего нужен, и говорить именно то, что выводило из себя сильнее всего.

Мы познакомились три года назад, когда я только открыла кафе. Он явился с инспекцией, чтобы проверить, не нарушаю ли я древние договоры между ведьмами и горгульями, ибо мы друг друга не особо жалуем. Я предложила Дитриху кофе с кардамоном. Он заявил, что кофе недостаточно крепкий для существа с каменной глоткой. Я предложила ему убираться. Он ушёл, но с тех пор заходил регулярно: то проверить соответствие защитных чар городским стандартам, то убедиться, что я не привлекаю нежелательных духов. В общем, хоть он и князь, но на досуге явно любит побыть самым противным инспектором.

А ещё он был невыносимо красив. И это бесило меня больше всего.

– Вот и отлично, – пробормотала я, заворачивая штрудели. – Значит, сегодня он тоже заявится и будет придираться к выпечке.

– О, он уже идёт, – восторженно сообщила Гретель, уставившись в окно. – И, кажется, не один.

Я выглянула наружу. По Тыквенной действительно двигалась процессия. Впереди шёл Дитрих. Бледная кожа, длинные тёмные волосы, острые скулы и глаза цвета грозовых туч. Изысканный костюм. За ним следовали две горгульи. Ну да, одежду явно ему шьют не у нас, а в столице.

– Прячь карты, – велела я Шмельдуру.

– Но расклад ещё не завершён! Здесь явно видно…

– Прячь, мюлль тебе в черенок!

Шмельдур ворчливо сгрёб карты и скатился со стола, оставляя за собой след из тыквенных семечек. Я разгладила передник, поправила прядь рыжих волос, выбившуюся из косы, и изобразила на лице вежливую улыбку. Ну… как могла.

Дверь отворилась, давая понять, что сейчас явится тот, кого видеть вот вообще не хочется.

– Добрый день, госпожа Лотта, – произнёс Дитрих своим низким голосом, от которого слегка вибрировали стёкла в окнах. – Я вижу, вы готовитесь к празднику.

– Князь, – сказала я, сделав книксен, – какая неожиданность. Что привело вас в моё скромное заведение? Очередная инспекция?

– Можно и так сказать. – Он оглядел помещение внимательным взглядом, задержавшись на гирляндах. – Защитные чары кажутся слабоватыми. В Ночь тыквенной луны в город хлынет множество духов. Вы уверены, что ваше кафе выдержит?