Он запнулся, подбирая, что бы ещё сказать поумнее, и чтобы было понятно, кто тут главный.

– И о расходе патронов за последний бой, – негромко подсказал я. – Чтоб знать, на сколько ещё хватит.

Прохоров недовольно зыркнул на меня – мол, без тебя разберусь, – но повторил:

– Все сведения мне на стол… То есть на… Ну, в общем, вы поняли.

И снова посмотрел на меня, и я взгляд выдержал. Он как ни хорохорился первым отвёл глаза.

– Показывайте, где моя комната, – распорядился Прохоров.

– Комната у графьёв, а у нас угол, – тихо хмыкнул Леший.

Бойцы прыснули в кулаки. Прохоров слов не расслышал, но понял, что над ним подшучивают.

– Что за балаган⁈ – рявкнул он. – Вы у меня строевой займётесь! Маршировать у меня будете!

– Товарищ командир, – взмолился Коровин. – Да где ж тут маршировать? Мы ж на передовой.

– На передовой они, – проворчал Прохоров, подходя к окну. – Устроились, как мыши в норе, в крепости этой каменной. Носа не кажете, а люди в окопах сырых под пулями гибнут…

Тишина повисла тяжёлая. Пока ребята чего‑нибудь не наговорили, я напустил в голос вежливости и произнёс:

– Я бы на вашем месте, товарищ командир, к окну так близко не подходил, – сказал я. – Снайпер немецкий наш дом пасёт. Враз снимет.

Прохоров дёрнулся и отскочил от окна так резво, что чуть не споткнулся. Бойцы снова захихикали, хоть и сдавленно, а слышно в вечерней тишине.

– Молчать! – побагровел он.

Кто‑то давился смехом в кулак, кто‑то хрюкнул, не сдержавшись. Нет, не заладилось у нового командира с личным составом, с первой же минуты не пошло.

Оно и понятно. Наши ребята смерти в глаза её черные, пустые смотрели не раз, она у них постоянно за спиной стоит, какой‑то миг и ты уже за кромкой, пороху нанюхались на сто жизней вперед, а этот явился сюда чистенький, отглаженный, с командирской скрипучей портупеей – и ну порядки наводить. Не ведал он ещё, как пахнет настоящий бой, когда на тебя прёт серая лавина, зубы крошатся от напряжения и привкус крови на губах, а патронов – на пять минут боя, а потом все в рукопашную и рвать их руками, зубами, в общем всем чем придётся!

«Ну ничего, – подумал я. – Обтешется. Либо мы его обтешем, либо немец живо науку преподаст. В общем жизнь обломает и научит! А не научится, то долго не проживет».

Только вот беда: бумажки строчить, сидя в штабе далеко от передовой, этот хлыщ умел отменно, я уже знал. И военной наукой надо владеть, а то зазря положит людей. А этот ведь дурак дураком! И зла на меня держит, во все стороны брызги летят, через край. С таким надо поаккуратнее, не лезть на рожон попусту. Чую, одно неверное слово – и накатает он на меня какой‑нибудь рапорт, что и заслуги не помогут. Поди докажи особистам, что это он – с гнильцой, а не я – предатель…

Я смотрел на этого надутого штабного индюка в габардиновой гимнастерке, и на душе было смутно, неспокойно. Не было печали, купила баба порося. Теперь мой враг не только там, за немецким оптическим прицелом. Теперь он и здесь, под одной со мной крышей. И который из двух опаснее – это как ещё поглядеть. Ловко поданная бумажка бывает хуже выстрела в спину.

Через пять минут вернулся Коровин, ругавшийся, как сапожник, и кипевший, как чайник!

– Старшина, ты чего? – с недоумением посмотрел на него Ванька, – Ни одного слова нормального, одни местоимения, да выражения нецензурные. Ты же лицо Красной армии! Как не стыдно!

Коровин махнул рукой и зашелся пуще прежнего:

– Я ему…!