Написал.

Перечитал.

Поправил.

После чего перепечатал на машинке, так как образец моего почерка у них имелся совершенно точно и столь глупым образом палиться не хотелось. Запечатал все. И отправил с Никитой на почту, чтобы отправил на оговоренный адрес в Копенгагене.

Посидел.

Подумал.

Попил чай.

И хотел было уже ехать в порт, чтобы снять прогулочный кораблик, как появился посыльный. От мэра. Он снова приглашал на прием. Сегодня. Извинялся, что так все спешно, но, дескать, из‑за активности еврейских дельцов многие не успели поговорить со мной, и это их огорчает. Вот и спешат, опасаясь, что я уеду.

А я по идее и должен был.

Просто мне не хотелось. Разве что в Филадельфию бы прокатился, чтобы изучить заводы Крампа. Всегда хотел на них взглянуть. Еще там – в XXI веке, когда случайно натолкнулся на статью о них. Но далеко. И не было никакой уверенности, что он согласится на демонстрацию.

Я бы не согласился.

Все же коммерческая тайна есть коммерческая тайна…

Это приглашение немало подняло мое настроение, но так как до вечера заняться мне теперь было решительно нечем, водная прогулка‑то сорвалась, я вернулся к мистификациям для англичан.

Первым, что мне пришло в голову, стала надпись из экранизации «Властелина колец». Та самая. С кольца всевластья. Вспомнить ее детально, разумеется, я не мог. Да и никто бы, кроме фанатов Толкиена, и не смог бы. Однако графический стиль был очень характерный, и я решил с ним поиграться.

Взял английский алфавит и закодировал его. Графически. В этом стиле. Написал так пару строк. Внес правки. Очень хотелось, чтобы текст получался изящным и слитным визуально.

Часа два так проковырялся.

А потом… потом просто взял инструкцию к средству от диареи и начал ее переписывать. У нас Прохор, видимо, к воде адаптировался. Акклиматизировался. Вот и несло бедолагу. А ничего лучше под рукой, кроме этого текста, у меня и не нашлось. Выдумывать же было лень.

Разумеется, никаких цифр или явно выраженных абзацев я не делал. Просто «утрамбовывал» текст в сплошное полотно. И да – он, конечно, получался рукописным, но я не переживал – ибо приходилось не писать, а рисовать. Более того, лист этот подавался как украденный…

Закончил.

Полюбовался получившейся вязи.

Подклеил легенду в свой личный блокнот, чтобы в последствие применять еще, если потребуется.

И сел придумывать новые «ценные» материалы для Форин‑офиса. Ну а что? В моем лице они должны были получить самого, что ни на есть, плодотворного и полезного агента. Иначе как я из них деньги смогу выкачивать? А меня, признаться, охватил азарт и какое‑то совершенно необъяснимое глумливое чувство. Стало безумно любопытно – сколько я смогу с них стрясти сверх уже выплаченных ста фунтов до того момента, когда они меня раскусят?

Тем временем в Белом доме президент Гровер Кливленд сидел во главе стола, подпирая ладонью левую, больную щеку.

Официально – флюс.

Неофициально… неважно. Это никогда не афишировалось, даже несмотря на недавно перенесенную операцию.

– А теперь, господа, поговорим о цирке, который случился в Нью‑Йорке, – устало произнес вице‑президент Стивенсон.

– Это не цирк, Уолтер, – пробасил Кливленд, не меняя позы. – Цирк честнее. Там хотя бы известно, кто именно клоун.

– Как вам угодно, господин президент. Но после того, как русский великий князь на приеме у мэра Гилроя усомнился в атрибутах статуи Свободы, пресса встала на дыбы. А следом и весь город. Сегодня утром же вышла лондонская «Таймс» со статьей «Дар данайцев», в которой англичане скорбели о французском конфузе. Так скорбели, что слышно через океан.

– А что французы?

– Пока ничего, сэр. Очевидно, обтекают. Полагаю, это все слишком неожиданно для них. Мы считаем, что Париж в ближайшие дни объявит о каком‑нибудь широком жесте. Им некуда деваться: либо платить за ремонт добровольно, либо чужая пресса заставит. А может, и не чужая. Оппозиция‑то не дремлет, и противники президента Карно, без всяких сомнений, используют против него это обстоятельство.

– Пускай платят, – равнодушно произнес Кливленд. – Казне сейчас каждый доллар… – он поморщился, то ли от щеки, то ли от мысли о казне.

– Особой пикантности придает ситуации тот момент, что осенью русская эскадра должна совершить дружеский визит во Францию. А тут такая неприятность. Русский князь очень не вовремя влез со своим желанием блеснуть умом.

– Они же подписали союзный договор.

– Да, но он весьма шаткий.

– И этот русский его расшатывает?

– Пулитцер передал его позицию как простой и в целом невинный вопрос. Так что этот русский выглядит как скорее повод, чем источник.

– Ну да, ну да, – едва заметно покивал президент.

– Дальше интересная деталь, господин президент. – продолжил Стивенсон.

– Кто‑то догадался показать этому русскому еще одну статую?

– К счастью, нет. Речь об ином. Весь вечер вокруг великого князя держался круг из еврейских дельцов Нью‑Йорка. Они оттерли его от мэра и о чем‑то оживленно беседовали больше часа. По словам очевидцев, Шифф после этого разговора выглядел встревоженным и мрачным, а Пулитцер – задумчивым и молчаливым. И вот что особенно странно, господа: Джозеф, у которого газета живет сенсациями, не напечатал об этой беседе ни строчки. Ни слова.

В кабинете стало тихо.

– А как выглядел этот русский после беседы? – поинтересовался президент.

– Как обычно. Он умеет очень хорошо держать лицо. – произнес Стивенсон. – Разве что мне сообщили, что он явно хотел о чем‑то поговорить с Вандербильтами, но не срослось. Те это тоже заметили и вынудили мэра провести еще один прием.

– Очень интересно… очень… – процедил Кливленд. – Есть у меня подозрение, что Вандербильты оживились не просто так. Узнайте мне, о чем эти джентльмены беседовали с русским столько времени.

– Постараюсь, господин президент.

– Уж постарайтесь. И прошу, господа, не расспрашивайте его больше о наших статуях. И вообще – не касайтесь тематики искусства, от греха подальше…

– Итак, милорд, – произнесла королева Виктория, бросив на стол газету. – Как это понимать?

– Ваше величество, – лорд Розбери чуть склонил голову. – Двенадцатого июля мэр Нью‑Йорка давал прием в честь визита великого князя Георгия Александровича. И тот изволил высказаться о статуе Свободы.

– Я читала пересказ. Какова цель этого пассажа?

– Я бы сказал, что неопытность, если бы речь шла не об этом… хм… фигуранте.

– А что бы вы сказали о нем?

– Мне кажется, он дает нам отличный способ наказать французов за те мерзкие статьи.

– Вы уверены? Пока этот… фигурант делал все, чтобы ужалить Великобританию. С какой стати ему подыгрывать нам?

– Может быть, он понял, что перегнул палку? В конце концов, фейри любят шутить, порой болезненно, и он мог просто не сдержаться.

– Вы серьезно? – скривилась королева.

– Ваше величество, я… я же видел эту статую на фотографиях много раз и знаком с фольклором и античной традицией. Видел статуи Гекаты. И я не опознавал ее. Это так странно. Смотришь на красный круг и думаешь, что это зеленый квадрат. Словно наваждение какое‑то.

– Милорд, я, признаться, устала от мистики.

– Мы все от нее устали, ваше величество. Но она буквально сопровождает Георгия на каждом шагу.

– И что вы предлагаете? – устало спросила она. – Провести обряд экзорцизма?

– Едва ли это поможет. Нет. Я предлагаю продолжить газетную атаку. Мы не знаем, какова цель этой всей истории, но мне в унисон твердят, что нужно пользоваться моментом. Французы позволили себе опубликовать статьи, в которых оскорбляли ваше величество и вашу семью. И было бы справедливо погладить их против шерсти за это. Основательно погладить. Но вежливо и тактично.