– Признаться, не имею ни малейшего желания о нем говорить.

– Почему же?

– Он меня раздражает, – произнес я, прощупывая реакцию. Было прямо интересно – глаза выдадут его или нет.

– Он? Вас? Но чем же⁈ – вполне искренне удивился визави.

– Я считаю, что он позорит флот, но ему постоянно все сходит с рук. – ответил я, переходя на английский. Слишком уж собеседник явственно демонстрировал британский акцент. Нет, французский у него был неплох, но акцент все равно чувствовался.

Тот прям оживился.

Даже несмотря на то, что говорил я на североамериканский манер. Да, Карлс Хис нас всех учил британскому английскому диалекту upper class. Но тот Георгий куда‑то делся. А я за годы на флоте в прошлой жизни общался больше с американцами, даже экзамены TOEFL сдавал, доведя язык до свободного. И то мое знание языка перекрыло местное.

– Вся Европа кипит, – меж тем продолжил собеседник.

– Ой, да бросьте, – отмахнулся я. – Европа кипит по любому поводу. Она слишком любит сплетни, как старые бабки на лавочке.

– Но не так! Вы читали эти статьи?

– Эти? Признаться, я здесь проездом и вообще ничего не заметил. Местные крестьяне и рабочие трудятся, как и, скажем, германские. Или вы говорите о Высшем Свете?

– Именно о нем.

– Тогда, увы, – развел я руками, – я в него не вхож.

– И даже не слышали?

– Мистер Майерс, я по болезни отстал от корабля и спешу догнать его, чтобы совсем не потерять ценз. У меня попросту нет времени во всё это вникать и разбираться. Служба‑с.

– Да‑да, понимаю. Вы знаете, кто такой Томас Гексли?

– Очевидно британец, если судить по имени и фамилии.

– Он ученик самого Дарвина и его последовательный сторонник!

– Увы, это мне ничего не говорит. – развел я руками, продолжая последовательно изображать человека с плохим кругозором.

– Это великий ученый с мировым именем! И представьте себе – он берет и публикует статью, в которой буквально смешивает с грязью всю европейскую аристократию.

– Гексли или Дарвин?

– Гексли.

– А при чем тут великий князь? – максимально искренне стараюсь я удивиться.

– Злые языки приписывают авторство ему.

– Ну, знаете, – развел я руками, – злые языки слишком много болтают. На то они и злые языки.

– Но он же вам не нравится.

– Не нравится.

– И вы его защищаете?

– Я? – удивился я. – Увольте. Я просто не понимаю, какая связь между Томасом Дарвином, злыми языками, великим князем и моим кофе.

– Томасом Гексли.

– Прошу прощения, конечно, Томасом Гексли. Да и вообще, что вам угодно?

– Хочется послушать – какой он, этот великий князь? Вы его по службе встречаете?

– Увы, – скривился я наигранно, – слишком часто. Глаза бы мои его не видели.

– Расскажите о нем.

– Не имею никакого желания, сэр. Тошнит.

– Я понимаю, – произнес мистер Майерс и ловко откуда‑то достал купюру в десять фунтов стерлингов.

Я нахмурился.

Сумма немалая. Для обычного строевого морского лейтенанта где‑то шестая часть годового жалования. Если пересчитать на рубли. Поэтому я несколько секунд для вида помедлил, имитируя сомнения, а потом произнес:

– При всем моем неудовольствии им, Георгий Александрович – член августейшей фамилии. И я не хотел бы разглашать что‑либо, касающейся его жизни.

Он молча достал и положил сверху еще десять фунтов стерлингов. Я даже не взглянул на них, продолжая имитировать оскорбленное достоинство.

– Мистер Михайлович, я ничем не хочу умалить величие августейшей фамилии, – произнес Фредерик Майерс. – Я и сам, как и вы, здесь проездом. Держу путь в Бретань.

– Зачем мне это нужно знать? – осторожно поинтересовался, продолжая подозрительно смотреть на него. Это было несложно. Меня никак не отпускала мысль, что он меня разыгрывает. И что неужели британский агент не видел моей фотокарточки?

Впрочем, тут я давал определенную поблажку ему, так как отпустил усы. Хорошие такие, чинные усы. Не как у моржа, конечно, по обычаям эпохи, а просто аккуратные, ухоженные, что изрядно изменило мое лицо. Только люди, знавшие меня лично, узнавали.

Очень удобно.

Очень.

Позволяя продолжать болтаться по столице, снижая риски нападения. Так что я вполне допускал не узнавание меня этим кадром. Что веселило безмерно. Впрочем, я не терял бдительности и продолжал играть в эту игру.

– Я еду к одному коллекционеру кельтской старины. – пояснил мистер Майерс.

– Яснее не стало.

– Вы никогда не задумывались о том, как ваш Георгий Александрович изменился после возвращения с Кавказа?

– Я его не знал до поездки туда. – пожал я плечами максимально равнодушно.

– А то, что он чудесно исцелился от чахотки? Оно вас не настораживало?

– На все воля божья, – снова пожал я плечами. – Она, правда, очень странно выбирает людей для своей благодати, эта воля и… впрочем, это не важно. Обсуждать волю божью бессмысленно. Как Он решил, так и будет.

– Истинно так, – кивнул мистер Майерс. – Но спешу вас уведомить, это единственный случай в истории чудесного исцеления от чахотки.

– Говорят бывает, хоть и редко.

– Бывает. Но не после того, как больной начал харкать кровью. Если начал – все, приговор, который можно лишь отложить.

– Пусть так. Чудо. И что с того? Они порой случаются.

– А перемена характера? А обретение знаний, которыми он никогда не владел?

– Вы бы лучше связались с Папой. У него наверняка есть масса чудес, которые таковыми не посчитали из‑за определенных неудобств. Там, как мне говорили, чего только нет. И хождение по воде, и полеты на метле, и даже прогулки по раскаленным углям.

– Увы, – развел руками мистер Майерс, – я видел те списки. На проверку – простая болтовня. А тут – настоящая аномалия.

– Не аномалия, а член августейшей фамилии.

– Не обязательно.

– Как это не обязательно? – нахмурился я.

– В определенных кругах считается, что настоящий Георгий Александрович умер. На Кавказе. А его место занял фейри.

– Кто? – с максимальным скепсисом переспросил я, с трудом сдерживаю улыбку.

– Фейри.

– А кто это?

– У кельтов так именовали волшебных существ. Обширно. Но эти поверья очень широки – от Атлантики до Индии. Да‑да. В Индии точно такие же легенды, хотя и называются там эти существа иначе.

Он замолчал.

Я несколько секунд на него смотрел с немалым обалдением. А потом расхохотался. Искренне. Ибо мою реакцию не требовалось даже имитировать. Мне вдруг стало безумно смешно.

О том, что англичане и Форин‑офис, в частности, будут пытаться придумать себе какую‑то легенду для объяснения моего преображения, было догадаться несложно. Они были просто обязаны так поступить. Но чтобы ТАКОЕ!

Удивили.

Прям крепко.

– А вы шутник, мистер Майерс, – утерев слезы от смеха, произнес он.

Он достал еще тридцать фунтов стерлингов, положил их в кучу и спросил:

– Это похоже на шутку?

– Мистер Майерс, серьезно, но нельзя же так. В какое время мы живем? Ну какие фейри?

– Какой он конкретно фейри мы не знаем. Поэтому я и ряд специалистов и ищем хоть какие‑то сведения.

– Фея с крылышками? С цветочка на цветочек прыг‑прыг? Я, кажется, видел такую книгу или слышал о ней. Но это была книга для детей.

– Мистер Михайлов, зря вы смеетесь. – максимально серьезно произнес мой визави. – Это существо может угрожать августейшей фамилии. Вы это понимаете?

– Чем же?

– Это фейри может погубить и царя, и его окружение. Все фейри опасны, глумливы и коварны.

– И как же он погубит царя? Пыльцой из цветочного револьвера? – максимально серьезно спросил я, а потом хихикнул.

– Мистер Михайлов, дело очень серьезно!

– Я бы вам порекомендовал провериться у доктора, если бы не пятьдесят фунтов. – покачал я головой. – Безумные люди редко состоятельны и еще реже имеют связную речь.

– Это не безумие!

– Вы сами себе придумали сказку, мистер Майерс. Уверен, что серьезные люди в Англии не стали бы вас даже слушать.