– Владимир Григорьевич, – спросил я, – а сами‑то вы что о котлах Ярроу думаете? Только честно.

– Честно? – Шухов чуть поморщился. – Не люблю я их, Георгий Александрович. Трубки тонкие, водяной объем мал. Чуть упустил воду – пережог. Чуть кочегар зазевался… то есть, теперь уже не кочегар, а машинист у форсунок… и все одно – пережог. Котел Бельвиль и ему подобные надежнее.

– А скорость поднятия пара? А удельная эффективность на объем пространства и тонну водоизмещения?

– Надежность порой дорого обходится. – пожал плечами Шухов.

– Надежность также достигается дисциплиной, квалификацией и техническими решениями. Ставить новобранцев на механизмы – преступно. Да‑с. Я бы вообще большую часть штатного расписания трюмного перевел на сверхсрочную службу. Но это ладно. Вот вы говорите пережог. Это решается достаточно просто.

Я взял его первый лист с котлом.

– Вот тут, – указал я на первый контур трубок от топки, – нужно поставить температурные датчики. Трубки при нагреве расширяются. На них и надеть керамический кожух какой. Чтобы сам не расширялся. Внутри – металл. Трубки расширились, начав перегреваться. Контакт разомкнуло. Сработала задвижка, перекрывающая подачу мазута в топку. Ну или как‑то еще. Здесь нужно поэкспериментировать. Автоматику питания ввести простейшую с поплавковой регулировкой клапана. Что еще? Больше пока в голову ничего не приходит. Нужно думать.

Шухов смотрел на меня несколько секунд молча. Потом медленно кивнул.

– Ваши стенды это и проверяют? – спросил Нобель. – Те десять котлов?

– Мои стенды, Эммануил Людвигович, проверяют не котлы, а вранье, – усмехнулся я. – Пять котлов у меня в теплоизоляции вместе с паропроводами – асбест под жестяным кожухом. Пять – голые, как принято. Топим непрерывно и меряем расход. Так вот, голые жрут на одиннадцать процентов больше. Одиннадцать! И это еще мы все сделали в спешке.

– Одиннадцать… – Бари что‑то быстро черкнул в записной книжке. – А комитет что?

– А комитет считает, что асбест – это баловство и лишние расходы, – пожал я плечами. – У них, видите ли, всегда так делали. Голый паропровод же благолепно. По нему легче отслеживать протечки и прорывы. Ну и прочей мути придумали.

– Узнаю, – неожиданно зло сказал Нобель. – Мы восемь лет назад предлагали интендантству… впрочем, неважно. Простите.

– Отчего же неважно? – я посмотрел на него внимательно. – Рассказывайте.

И он рассказал про то, как их мазутные топки для волжских пароходов годами не могли пройти никакую казенную комиссию, хотя частные пароходчики отрывали их с руками. Бари добавил. Шухов тоже.

Их словно прорвало.

Я же слушал их и ловил себя на том, что киваю. Что злюсь вместе с ними. Что это – моя собственная песня, только на другой мотив…

– Господа, – сказал я, когда они выговорились. – Давайте вернемся к нашему изначальному. Котел – это полдела. Какой сейчас КПД у нынешней тройной машины? Десять‑двенадцать процентов?

– Около того, – кивнул Шухов. – Если с котлами считать. Но чаще восемь‑девять.

– Мне попадались теоретические рассуждения о том, что можно двадцать‑двадцать пять. Хотя их, конечно, нужно проверять.

– Это каким же образом? – Спросил Бари.

– Первое – прямоточное парораспределение. Хотя бы в цилиндре высокого давления. Стенки цилиндра не остужаются противотоком, конденсации меньше, потерей меньше. Второе – цилиндр низкого давления обладает слишком большим, тяжелым и инертным поршнем на мощных машинах. Это можно обойти установкой вместо него двух цилиндров среднего давления, работающих синхронно. Третье – давление. Чем оно выше, тем лучше КПД. Да, там растет кислородная эрозия, но это лечится разными ухищрениями. Например, если мне память не изменяет, гидразин хорошо связывает растворенный кислород без образования солей.

– Гидразин? – переспросил Шухов.

– Эн‑два‑Аш‑четыре. – улыбнулся я. – Кажется так. Поставить какой‑нибудь барботажный деаэратор и этой химии в воду бахнуть. По расчетам – пятьдесят – шестьдесят бар выжмем.

– Барботажный деаэратор – это как? – спросил Бари.

– Бак с водой. В нем внизу трубки с отверстиями. Через них продувается пар. Пар связывает и уносит растворенные газы. Конструкция простейшая. Где‑то читал про нее. Надо только подобрать режимы, чтобы пара много не тратить. Или даже направлять его потом в конденсатор.

– А гидразина много надо? – поинтересовался Нобель, глазки которого уже заблестели предвкушением. Понятное дело, не водой единой трудности множились у паровых машин высокого давления, но она была ключевой проблемой. Фундаментальной.

– Понятия не имею. – ответил я. – Надо проверять. По идее совсем чуть‑чуть.

На самом деле я знал ответ.

Просто помнил по странному стечению обстоятельств. Еще с училища. Зачем? Как? Почему? Да черт его знает? Отложилось в голове и все тут. Но говорить это сейчас было бы неосмотрительно. Достаточно нарезать направление и рабочую идею. Дальше уже сами. Благо, что там пару месяцев экспериментов максимум.

– Дальше… Так. Что еще? Подшипники. Паровые машины работают на достаточно скромных оборотах, и баббитовые вкладыши изрядно им портят жизнь. Поэтому везде, где только можно, надо поставить подшипники качения. Где‑то шариковые, а где‑то и роликовые.

– А роликовые бывают?

– Корабль на волоке как перекатывали? Бревно подкладывали и по нему катили. Чем вам не роликовые подшипники качения? Выпускают ли их где‑то в современном виде – увольте. Не отвечу. Это нужно быть погруженным в номенклатуру товаров по всей Европе. Детально. Да‑с. Еще нужна теплоизоляция. Но я ей уже занимаюсь – опыты ставлю.

Нобель и Бари кивали.

Шухов уже не делал пометки – он писал. Быстро, мелко, покрывая лист за листом.

– Большая часть из того, что вы нам сейчас рассказали просто. Я бы даже сказал обыденно. Почему же так не делают?

– Потому что все смотрят на соседа, – улыбнулся я. – А сосед смотрит на них. Вот и ходят по кругу.

Бари рассмеялся.

Да и Нобель с Шуховым заулыбались.

– Георгий Александрович, вы сейчас описали половину инженерного мира. – заметил Александр.

– Я описал весь чиновный мир, Александр Вениаминович. Инженерный – лишь его часть и жертва… Но и это все, господа, – вчерашний день. Даже улучшенная поршневая машина – тупик, пусть и далекий. Будущее флота – паровая турбина.

– Парсонс? – быстро спросил Шухов.

– Парсонс. – кивнул я. – А еще Кларк и Лаваль. Пока они крутят электрогенераторы. Но это пока. Подумайте сами – у них нет возвратно‑поступательного движения. Чистое вращение. КПД выше. Ресурс не сопоставимый. Паровая машина в отдельных случаях будет интереснее. Факт. Например, на паровозе, особенно в горах или на дорожной технике из‑за специфики ее тяги и возможности топиться даже коровьими лепешками. Но корабельное будущее не за ней. У турбины же пока две беды. Первое – слишком большие обороты и нужна зубчатая передача, что станет сжирать КПД и не так уж и проста. Второе – паровая турбина имеет более высокий КПД на определенном режиме, если выйти из него, например, двигаться экономичным ходом – может и паровой машине уступить, притом заметно. Но будьте уверены – лет через пятнадцать‑двадцать она выдавит паровые машины с военного флота.

Стало тихо.

Нобель смотрел на меня со странным выражением.

– Вы так уверенно говорите о будущем, – наконец, произнес он.

– Будущее, Эммануил Людвигович, вычисляется. Как орбита кометы. Берете тенденцию за тридцать лет и продолжаете линейку. Делая отсечки физических и прочих ограничений. Ошибетесь в годах – не ошибетесь в направлении. Сами посмотрите – с ростом мощности паровых машин увеличиваются и их размеры. И нетрудно посчитать, что при мощности в тридцать‑сорок тысяч лошадей на агрегат они окажутся столь велики, что их будет ровным счетом некуда поставить. А паровые турбины масштабируются удобнее.

– И куда такие мощности? – удивился Бари.