Вот теперь я удивился.
Прям неподдельно.
Перевел взгляд на маму, которая стояла уже невозмутимой. Что говорило куда больше слов.
Пара секунд растерянности.
И щелкнув сапогами, что в ботфортах оказалось непросто, скорее громыхнув шпорами, я рявкнул:
– Служу империи!
– Не по уставу, – добродушно произнес император, – но сойдет.
И хлопнул меня по плечу.
Дальше – завертелось. Все, кто хотел вручить мне какой‑то подарок, подходил и делал это. Больше всего я ждал дядю Лешу – прямо хотелось посмотреть на его лицо. Но, увы, он сказался больным, слегшим с температурой, и не смог приехать. Прислал представителя и подарил какую‑то картину французского художника.
Обычная история.
Если бы не наша нарастающая вражда.
Да, могло статься и совпадением, но… осадок все равно остался. И сильный. В особенности у императора, который вот это понять и простить не смог.
Подарки были пустяшные.
Дорогие, да. Но… я их все определил мысленно в ломбард или на помойку. Не привык как‑то. Факт. Местные такую муть очень ценили. А я – нет.
Самый ценный и желанный подарок «подогнал», к слову, Владимир Александрович. Он просто протянул мне конверт. Тонкий.
– Что это? – удивился я.
– Имя и адрес проживания художника, которого ты искал. Студента. Учителя не ценят его, так как он не работает с богатой гаммой эмоций. Но под твою задачу подходит безупречно. Старая манера письма. Любит детали.
– И он даже рисовать умеет? А то, понимаешь ли, я всех этих импрессионистов видеть не желаю. Сам‑то ничего не употребляю, а на трезвую их работы выглядят так, словно ты еще не накатил.
– Иного бы не предложил. – хохотнул Владимир Алексеевич. – Мы едва ли сойдемся в оценке импрессионистов, но это не важно. Я рад, что ты все погружаешься в мир живописи.
– И скульптуры. – напомнил я.
– Он приедет через три недели, – закатив глаза, произнес дядя. – Да‑да, я обещал. Но у него заказ затянулся.
– Вы о чем? – немного напряглась императрица.
– Я хочу свой дворец немного украсить. – пояснил я. – И подыскивал для этого художника со скульптором, обладающих подходящими навыками. В первую очередь не лепят мазни.
Она прищурилась, но промолчала.
Судя по нашей с дядей беседы, я опять что‑то затеял, но моя улыбка в тридцать два зуба дала ей понять – не скажу. Сюрприз будет…
Где‑то через час дядя Вова опять ко мне подошел, уже с бокалом шампанского. И вроде как невзначай спросил:
– Жорж, до меня доходят слухи, что ты учредил компанию со смешным названием.
– «Трое против ветра»?
– Да, – расплылся в улыбке дядя. – Это, я скажу тебе, странная компания. Два еврея сахарозаводчика и ты.
– Мы нашли удивительное взаимопонимание со Львом Израилевичем, а потом с его братом.
– В самом деле?
– Конечно. Мы сошлись на любви к французам. Внезапно оказалось, что чем больше они нам платят денег, тем больше мы их любим.
Владимир Александрович хохотнул.
– Но они евреи! – парировал дядя. – Ты не боишься, что тебя осудят в Свете?
– Евреи? – максимально наигранно удивился я. – Ничего подобного не слышал. Они занимаются выделкой сахара и торгуют зерном. Мне всегда казалось, что этот народ называют промышленниками и купцами.
– Да, но они евреи.
– Дядя, вот скажи мне, это имеет на самом деле хоть какое‑то значение?
– Конечно!
– А я вот думаю, что нет. Если человек живет в местечке и во всем слушается своего раввина, не принося никакой пользы для России – вот это – еврей. А заводчик и купец – считай русский. Ибо польза от него для России немалая.
– Хорошо, иначе спрошу. Купцов, которые торгуют зерном много. Почему ты связался с этими двумя?
– Они мыслили прогрессивно. Лев Израилевич Бродский понял меня буквально с полуслова. Понимаешь, если продавать зерно – это одна цена. А за муку платят совсем другие деньги. Но более половины рынка зерна в России контролируют иностранные компании. Так получилось. И зачем им платить больше нам? Им выгоднее скупать именно зерно и лучше через своих агентов на местах, чтобы дешевле, не так ли? Ну и, если уж говорить по существу, треть нашего рынка держит компания Луи Дрейфуса – французского еврея.
– Ну… – задумчиво протянул дядя. – А им это зачем? Просто надавил, как ты умеешь?
– Дядя‑дядя, – покачал я головой. – Курочка, которая приносит золотые яйца, должна делать это весело и с песней, а не из‑под палки. Нет. С одной стороны, конечно, мое вхождение в дело сильно облегчило их жизнь. Прям очень. И да – я поставил условие: они работают со мной, а не и со мной тоже. Поэтому в синагогу они ходят. Боже упаси их ограничивать. Но раввина слушают только в духовных вопросах. И если я узнаю, что они советовались с ним по финансовым делам, тем более касающихся меня… это будет концом сотрудничества.
– Звучит как начало остросюжетного бульварного романа, – хохотнул Владимир Александрович. – Что же ты такое им предложил?
– Деньги дядя, деньги, – улыбнулся я. – Ты же знаешь, что в ежедневной газете Суворина по воскресеньям идет розыгрыш «Промышленной лотереи»?
– Да, но это же муть. Там и деньги маленькие, и дела грязные. Что она может дать?
– В какой‑то мере я тоже люблю французов. Если они трезвые и не под кокой.
– Да хватит уже ерничать. – отмахнулся он.
– У французов я взял китайскую модель лотереи. Она у них уже лет триста. Забрал и приспособил к нашим реалиям.
А дальше я рассказал Владимиру Александровичу правила Спортлото 6 из 49. Ничуть не погрешив против правды. Корни у нее действительно китайские, и пришла она через французов. Но реализация отличалась.
– Первый тур – ничего. Почти никто ничего не купил. Дюжина билетов разошлась. Но приз‑то за первое место фиксированный в тысячу рублей. Пришлось через подставное лицо устраивать выигрыш. Один. А потом в газете про это написать. На второй тур, через неделю, пришло уже несколько тысяч питерцев. Первое место опять пришлось имитировать, но настоящие выигрыши меньшего пошиба уже пошли. С третьего тура помогать не требовало. Сейчас же воскресный номер «Новое время» выходит тиражом в двести пятьдесят тысяч, против двухсот тысяч в обычные дни. И Суворин подумывает, чтобы увеличить тираж до двухсот шестидесяти.
– А лотерея?
– Запустилась. Прогрелась. И теперь исправно работает, расширяя участников. Билет стоит десять копеек при себестоимости его в одну десятую копейки. Продается сейчас около ста – ста двадцати тысяч билетов. Это десять – двенадцать тысяч рублей. Треть мы забираем на нужды лотереи и инвестиции. Остальное пускаем на призовой фонд. Люди видят – выигрыши случаются. Причем большие. Мы же их не обманываем. И вообще – действуем публично и максимально прозрачно, приглашая известных адвокатов заверить розыгрыш. Так что, – развел я руками. – «Промышленная лотерея» предельно чиста, к деньгам ни у кого вопросов нет, и они капают. Сейчас стабильно по десять тысяч в месяц. И сумма растет. Понимаешь? Мы планируем запустить ее в десяти крупнейших городах страны и к концу года дойти до восьмидесяти – ста тысяч ежемесячных инвестиций.
Дядя молча потер лицо.
Было видно, что он невероятно встревожен и взволнован.
– Ну Жорж ты и даешь. – наконец он произнес.
– Как ты понимаешь, Владимир Александрович, я дал им финансирование нашей задумки буквально из воздуха. И они согласились. Никаких банков. Никаких кредитов. Просто немного фокусов. А ручки‑то вот они.
– И какая цель?
– Мы хотим постепенно перехватить все южное направление торговли зерном и вывозить только муку. Причем по возможности высшего сорта. Это выгоднее.
– Поэтому вы строите эти странные штуки?
– Дебаркадеры. Да. Судостроительные мощности или заняты, или дороги, поэтому я предложил отливать в два приема дебаркадеры из железобетона. Сначала внешнюю защитную чашу, в которую побольше щебенки сыпать. Потом укладывать толстый слой битумов по грубой ткани. Пропаивая их. И монтировать уже внутренний – основной слой, связанную с внешней частью арматурой. Это оказалось существенно дешевле и проще изготовления таких посудин из железа. Внешняя опалубка возводится. Вяжется каркас из арматуры и проволоки. Ставится внутренняя опалубка. Совокупно – подготовительные работы где‑то недели три‑четыре. Потом заливка с вибрацией. Как схватилось – разбор опалубки и монтаж под новую чашу. А эту оставляют на отстой – чтобы прочность набрала. Потом обработка поверхности и укладка гидроизоляции. Дальше вязка нового каркаса, установка новой опалубки. И вторая заливка. Месяца через три после начала – спуск бетонного дебаркадера на воду. Сейчас у нас пока трудится одна линия, и мы спускаем по одному дебаркадеру в месяц, но к концу года собираемся развернуть пять линий, доведя до шестидесяти дебаркадеров в год.
