И так весь день.

Плевый вопрос, который так‑то за полчаса или даже за четверть часа можно решить, я пытался урегулировать весь день ходя кругами без конца и края. Никто мне не отказывал. Нет. Просто водили по кругу, максимально вежливо и тактично. И не справился бы, если ближе к вечеру не достал блокнот и не стал записывать чиновников туда.

– Это еще зачем? – удивился один полковник по адмиралтейству, явно растерявшийся от такого моего поступка.

– А вы думаете, этот боров будет руководить ведомством вечно? – спросил я елейной улыбкой.

Поняли.

Оценили.

Осознали.

И за следующие восемнадцать минут все сделали. Вот буквально все. Этот полковник со мной за ручку прошел по кабинетам и решил вопрос, словно добрая фея.

Донесут Алексею Александровичу?

Кто знает? Но чиновничье чутье сработало верно. Впрочем, другие люди в высокие чины никогда и не пробивались.

Переутомился я там, значит.

Нервно.

И теперь плохо спал.

Тело гудело, а голова работала. На время отключался, но обязательно что‑то будило, и снова часами не мог заснуть. Так со мной бывало и в прошлой жизни.

Вот и сейчас.

Сначала приснился задорный сон, в котором я, словно герой фильма «Эш против зловещих мертвецов», бегал с бензопилой по адмиралтейству. Было весело. Почему проснулся? В туалет захотелось. По маленькому.

А потом…

Потом накатила совесть. Та, которую я списал на берег в 1998 году, вдруг поднялась и поинтересовался – а хорошо ли я поступил с Крупской? Я ж растерялся от неожиданности.

С одной стороны, все было по взаимному согласию. Люди взрослые. Чай, спор, чай, еще чай, потом уже не чай… Никто никого не неволил. Более того, если уж говорить совсем честно, то там и не разобрать, кто большую инициативу проявлял: я или она.

С другой стороны…

Я то знал, что делаю. Чай годиков на самом деле крепко за пятьдесят. А она? Еще девчонка по‑сути. Для меня этот секс был еще одним актом эпатажа для подогрева скандала вокруг меня.

Я двигал фигуры.

Да, порой не руками. Но это ничего не меняло. А она? Зачем ей это все было нужно? Передо мной прямо всплыла она. Обнаженная, но с прямой спиной и взглядом, от которого хотелось то ли извинится, то ли жениться.

Совесть, видимо, ощутив слабину, решила предъявить второй счет. За братца Ники, которому я всю любовь сломал. Но тут уж я не дал ей волю. Взял себя в руки. Знал, каким говном это все закончится. Ходынка, Распутин и Гражданская война…

Нафиг – нафиг, как говорится, и заберите свой график.

Так что я решительно встал.

Включил настольную лампу.

Оделся.

И сел к рабочему столу, чтобы выбросить все эти глупости из головы. Взял газеты – те, что вчера не дочитал. И начал их штудировать, погружаясь в текучку словесного мусора.

Сначала подшивку социалистических изданий, которые мне намедни передал Зволянский. Потом нашу либеральную прессу. И наконец консервативные газеты.

На последних чуть не заснул.

Как, впрочем, и на первых. Не умели ни одни, ни другие нормально работать с газетным жанром. А вот у либералов было занятно. Порой даже интересно. Видимо, на текущий момент все мало‑мальски толковые журналисты трудились на либеральную команду.

Ну, почти.

Суворин тоже старался. В том числе и благодаря моей посильной помощи. Выступая своего рода исключением из правил. Но его и нельзя было отнести строго к консерваторам. Однако с шестидесяти тысяч ежедневного тиража до моего сотрудничества с ним после второго интервью моего, он продавал уже по двести тысяч. Причем спокойно.

А его литературное приложение недавнее, так и вообще разошлось тиражом свыше пятисот тысяч экземпляров. Почему? Потому что Зинаида Гиппиус опубликовала там целую подборку стихотворений, записанных с моих слов. Формально – от ее имени, но на обложку был вынесен тезис: «Стихи, на которые вдохновлял меня Георгий…» Легкий оттенок пошлости. Но интриги никакой. В кулуарах сразу стали говорить о том, что это мои стихи, которые я попросил опубликовать любовницу.

Прямо вот так и говорили.

Да ну и черт с ним!

Суворин неистовствовал! Уникальный материал! Его медийная империя от моего сотрудничества с ним утроила свое могущество меньше чем за год. Утроила!

А ведь мы еще и новости публиковали. Я. Под псевдонимом «Эдуард Ласковый» в жестком, остросатирическом ключе, но без имен и названий. В формате – «письма от неравнодушных читателей». И эта рубрика сама по себе давала весьма немало дополнительных продаж…

Так или иначе, но за чтением всей этой мути я и заснул. Где‑то ближе к пяти утра. Разбудили же меня в полдень.

Деликатно.

Просто Ермолай под дверью рявкнул во всю мощь своих легких «рота подъем» и… не стал входить. Мы с ним условились, чтобы он так делать. А то я под психом от резкого пробуждения могу и пальнуть. На звук. А крик этот истошный в прошлой жизни у меня на будильнике много лет стоял.

Привык.

Он крикнул.

Я же почти пальнул. Выхватил револьвер и проснулся, вставая, так как дверь, из‑за которой донесся крик, не просматривалась сидя.

– Ну? Что там? – крикнул я в ответ.

– Гости к вам, – отозвал секретарь, заглядывая. – К часу званы. Степан Осипович уже прибыли, в малой гостиной сидят. Газету читают. Хмурятся.

– Макаров хмурится? – удивился я.

– Так точно.

– Ладно. Вели подавать кофею. Много кофею. Ведро.

Я встал.

Потер лицо и отправился в ванную комнату. Голова была чугунной, а во рту словно кошки сортир устроили. Зато совесть, что характерно, спала сном младенца. Она у меня существо ночное, как мафия в известной игре, при дневном свете не работает. Да и ночью запускается с огромными сложностями… похлеще, чем половой орган у антагониста в «Космических дальнобойщиках».

Холодная вода.

Бритье. Сам. Привычка еще с той жизни. Не терплю чужую руку с бритвой у горла.

Мундир морского лейтенанта.

Взгляд в зеркало. И удовлетворенный кивок – оттуда выглядывала молодая наглая физиономия с легкой синевой под глазами.

Кружка кофе. Не чашка. Кружка. Поллитровая. Крепкого и сладкого.

Малая гостиная.

Макаров поднялся первым:

– Не спали, Георгий Александрович? – спросил он у меня вместо приветствия.

– Полнолуние. Думал вервольфом обернусь. Но обошлось. До утра пробегал по комнате болонкой.

– Шуточки у вас, – фыркнул он, но беззлобно.

Остальные тоже, но скорее нервно. Здесь ведь присутствовал также Гукасов Павел Осипович, Манташев Александр Иванович и Лианозов Георгий Мартынович. То есть, все из крупных армянских дельцов, которые заинтересовались той моей идеей, высказанной в Аббас‑Тумани. Представляя интерес не только к нефти, но и к новой Византии и своему месту в ней.

– Устал, господа, – произнес я, садясь в кресло. – Вчера весь день бодался с адмиралтейством по пустяшному делу. Казалось, что душу вытрясу. Но это было заблуждение. Вытрясали ее из меня они.

– Зря вы так, Георгий Александрович, – улыбнулся Макаров.

– Зря?

– Многие чины адмиралтейства сегодня вообще спать не ложились.

– И как это понимать?

– Мне бы самому хотелось знать. Что вы им такого сказали?

– Ничего, просто начал записывать в блокнот фамилии тех офицеров, которые мне голову морочили.

– Что делать? – удивился контр‑адмирал.

– Записывать в блокнот тех, кто проявляя особое рвение в поручении Алексея Александровича. Намекнув, что боров не вечен.

– Даже так? – ахнул Макаров.

Остальные же молчали.

– А что такого? Я им просто констатировал очевидную вещь. Генерал‑адмирал уже немолод, да и образ жизни его не способствует долголетию.

– Конечно‑конечно, – кивнул Макаров, хохотнув.

– Я бы многое отдал, чтобы узнать, что они обсуждали, – улыбнулся Манташев.

– О да! – кивнул Гукасов. – Хотя метод… он удивителен.