Мы осмотрим сначала порт, потом — базар, и это правильно. Моптийский порт — основа города, а что касается африканских базаров, то они подчас кажутся мне прообразами наших краеведческих музеев. По крайней мере с туристической точки зрения они великолепно выполняют ту же функцию: посетив базар, можно составить себе весьма точное представление о хозяйстве и этнографии района.

Юсуф Траоре снова включил приемник — он несет его, как дамскую сумочку, за две ручки, — и снова слышится классическая европейская музыка, долетающая до берегов Бани бог весть из какой дали. Музыка не мешает ни разговаривать, ни смотреть; она еле слышна и придает особую неповторимую прелесть нашей неспешной прогулке по африканскому городу… Да и заместитель коменданта округа Юсуф Траоре с его любовью к классической музыке стал понятнее и ближе.

Да, Юсуф Траоре любит европейскую музыку, — он охотно признается в этом. Он любит симфоническую и оперную музыку, но, к сожалению, ему удается слушать ее только по радио.

— Все африканцы — музыканты и композиторы, — говорит нам Юсуф Траоре. — Когда-нибудь в Мали появится своя национальная симфоническая музыка, своя национальная опера.

Я рассказываю Юсуфу Траоре о первом балете, поставленном в прошлом году в Гвинее, и спрашиваю, не пишет ли Юсуф Траоре музыку.

— Для этого надо было учиться, — не без грусти отвечает он.

Река Бани открылась нам сразу — широкая, спокойная, и, как приветствие, донеслась с ее вод негромкая, но частая дробь тамтама, странно смешавшаяся с европейскими мотивами.

— Свадьба, — говорит Юсуф Траоре и показывает на большую пирогу, до отказа заполненную людьми.

Точнее — свадебный выезд. У нас в деревнях и до сих пор выезжают на заснеженную дорогу сани с бубенцами, а здесь выплывает на реку пирога, и лодочник под звуки тамтама гонит ее шестом вниз по течению.

Барабанная дробь стихла, а знакомая музыка все звучит, и, прислушиваясь к мелодии, я любуюсь рекой Бани, которую раньше видел только на географических картах, рассматриваю порт.

Берег застроен навесами — плоские крыши из плетеных матов держатся на четырех воткнутых в землю рогульках, — застроен круглыми конусообразными соломенными хижинами, которые служат временным жильем лодочникам и торговцам. Берег завален грудами мешков с зерном, рисом преимущественно; их выгрузили с пирог, а хозяева ушли куда-то по своим делам. У кромки воды берег плотно заставлен приткнувшимися к нему остроносыми пирогами, порой очень длинными, крытыми, а то и двухпалубными; говорят, нигерийские пироги — самые большие в Африке… Здесь же, на берегу, находятся и верфи; опытные мастера строят пироги из дерева кайсельдера, которое доставляют в Мопти с Берега Слоновой Кости; в готовые лодки потом втирается мазь, приготовленная из древесного угля и растительного масла.

У небольшого деревянного причала стоят металлические суда — «Турмалин» и «Амбре»; на палубах играют дети, а женщины готовят на очагах ужин.

Чуть подальше, за причалами, мужчины не спеша таскают увесистые мешки — разгружают пироги; женщины стирают и полощут белье в реке; у соломенных хижин горят очаги; всюду копошатся бесчисленные детишки, уже способные самостоятельно ползать, а самые маленькие привязаны к спинам матерей; спят на земле уставшие люди; бродят среди хижин в поисках давно уже высохшей и вытоптанной травы овцы — они в жарких курчавых шубах, выбеленных солнцем.

Короче говоря, соломенный портовый городок, своеобразная часть Мопти, живет своей обычной жизнью. Я наблюдаю, фотографирую, но, как это нередко бывает, где-то в глубине вторым потоком текут иные мысли, и мысли эти навеяны Юсуфом Траоре, идущим впереди, чуть наклонив голову в сторону маленького полупроводникового приемничка.

Если высшее счастье — быть всю жизнь при любимом деле, то примером тяжелейшей человеческой трагедии может служить обратное положение: невозможность жить, творить по призванию. Я думаю об этом потому, что Юсуф Траоре, судя по тому, что он сам сказал, музыкант по призванию, причем музыкант в нашем, современном понимании слова, всерьез мечтающий о распространении европейской музыкальной культуры среди малийцев, о создании новых жанров на основе национальных традиций. Но жизнь его сложилась так, что он не смог получить специального образования, не смог даже овладеть нотной азбукой: в Мали и начальных общеобразовательных школ до недавнего времени почти не было. И еще я думаю о счастье и несчастье потому, что на совести колонизаторов лежит и такой грех: они препятствовали раскрытию талантов африканцев; они в лучшем случае формировали необходимых им чиновников, но, лишая народы образования, губили неисчислимое количество дарований, то есть губили самое ценное, чем вообще располагают люди… Я не знаю, задумывался ли об этом Юсуф Траоре, и мне неудобно спрашивать его. Вероятно, сейчас, когда и на нем лежит ответственность за будущее страны, он вовсе не чувствует себя несчастным — он работает и борется. И все-таки жизнь его могла бы сложиться иначе. Совсем иначе…

Пироги, пироги, пироги… Мы уже давно идем по берегу, а они все стоят борт к борту, и грузчики в майках, в коротких штанах все тащат и тащат мешки с рисом на берег.

— Товары в Мопти стекаются со всех концов страны, — говорит, останавливаясь, Юсуф Траоре. — У города выгодное географическое положение.

Это — про «большое будущее» Мопти; его географическое положение действительно выгодно — при слиянии двух рек, у начала внутренней дельты; даже до железной дороги, которая доведена по Нигеру до города и порта Куликоро, сравнительно недалеко, и речной путь к нему самый удобный.

За соломенной портовой частью Мопти часть берега облицована камнем, а на набережной стоят выбеленные плосковерхие дома, крыши которых иногда обнесены сетчатыми кирпичными барьерами и превращены в террасы; возле домов высятся веерные пальмы и густокронные акации, в тени которых сидят торговцы глиняной посудой, видимо, не уместившиеся на базаре.

— Пора идти на рынок, — говорит Юсуф Траоре и смотрит на часы. — Скоро торговцы начнут расходиться.

Юсуф Траоре, не выключая приемника, ускоряет шаг, и мы, подравниваясь, идем за ним по набережной.

Каюсь, я считал себя этаким спецом по африканским базарам, благо мне довелось немало повидать их за две поездки, и дано было убедиться, что в общем они похожи друг на друга. Но тут, в Мали, все как будто создано для того, чтобы удивлять: базара, подобного моптийскому, я не видал ни в Гвинее, ни в Сенегале, ни тем более в Марокко. Еще одна своеобразная деловая часть Мопти — так его хочется определить.

Он амфитеатром раскинулся по берегам речной бухты, этот базар, и нижние ряды его образуют неизменные и окрестностях Мопти пироги, на которых приплыли сюда малийцы племени бозо — потомственные рыбаки, живущие во внутренней дельте Нигера. Привезли они, естественно, рыбу, но не отдельных рыбешек, а целые мешки вяленой и сушеной рыбы, подчас плотно упакованной для перепродажи и транспортировки в Верхнюю Вольту, Гану, на Берег Слоновой Кости… Впрочем, наряду с оптовой торговлей существует и розничная: ею занимаются, во-первых, сами рыбаки, а во-вторых — торговки-перекупщицы. Молодая малийка с большущими золотыми серьгами-подвесками и тонким золотым кольцом, продетым в нос, при нас купила у рыбаков несколько рыбешек и крупных речных раковин, завернула их в кусок плетеной циновки и, сердито сверкнув глазами на мой фотоаппарат, быстро пошла по направлению к городу.

И мы пошли по направлению к городу: там, на пологом откосе, тоже был разложен товар, но уже другого сорта. Калебасы — посуда из тыквы-горлянки — продаются на всех африканских базарах, но в Мопти, наверное, находятся крупнейшие «калебасовые ряды» Африки: буквально сотни квадратных метров рынка завалены светло-желтыми тазами самого различного размера; они и красиво разложены на земле, и свалены в кучи, и еще не распакованы: лежат, как в «авоськах», в редких сетках. А посреди этих калебасовых развалов стоят кое-где крохотные шалашики — в них живут владельцы товара, ибо за один день явно невозможно распродать такое количество посуды.