— Следующая станция — Лам-Лам, — говорит мне сухощавый сенегалец, когда поезд заметно сбавляет ход. — Потом будет город Тивауань.
— Вы там выходите?
— Нет, — говорит сухощавый сенегалец. — Мы едем до Сен-Луи.
И супруга его — оказывается, у нее по-детски любопытные живые глаза, — кивает, подтверждая, что они едут до Сен-Луи.
Пейзаж постепенно меняется: почти совсем исчезают пальмы, всегда так украшающие местность, реже встречаются баобабы. По обе стороны железнодорожного полотна простирается то, что принято называть саванной сахельского типа. Восемь месяцев в году здесь не бывает дождей, и не многим растениям дано выдержать долгую засуху. Пейзаж монотонен: серая песчанистая почва, покрытая редкими кустиками сухой травы, невысокие желтоватые заросли колючей мимозы и сизого тамариска, зонтичные акации, словно подрезанные сверху рукой садовника; в тени их ищут прохлады местные жители. А в зарослях мимозы пасутся горбатые коровы породы зебу и черно-белые длинноногие овцы… Населяющие эти места уолофы занимаются не только земледелием и скотоводством, но и сбором камеди: ею богаты некоторые виды акаций — сенегальская, нилотская, например.
На платформе станции Тивауань, небольшого городка, в окрестностях которого французская компания «Пешине» добывает фосфориты, внимание мое привлекает сенегалка с подносом на голове: на подносе у нее лежат желтоваторозовые фрукты, по форме напоминающие сладкий перец. Я никогда раньше их не видел и не пробовал, но, думается, читал о них.
В вагон я вернулся с полным беретом загадочных, удивительно тонко пахнущих фруктов.
Сухощавый сенегалец, теперь живо интересующийся всеми нашими делами, тотчас приходит мне на помощь.
— Акажу, — говорит он. — Это называется акажу, или помм акажу.
Так я и думал.
Сенегалец настолько любезен, что пишет на листке бумаги название фрукта по-французски, дабы не случилось ошибки. Потом он объясняет нам, что африканцы предпочитают высасывать акажу, утоляя таким образом жажду, но можно и целиком есть фрукт, счистив с него предварительно кожицу.
Солнце уже давно не светит в окна — висит прямо над крышей вагона и печет вовсю. Жарко, душно. Ветер, врывающийся в распахнутые двери, горяч и сух. В сухой сезон температура здесь днем все время держится возле тридцати трех — тридцати пяти градусов, а ведь мы совсем недавно были в зимней Москве… Короче говоря, я с таким самозабвением уплетаю сочное, пахнущее лесной земляникой акажу, что далеко не сразу замечаю, как толстощекий круглоглазый крохотный сенегалец перебрался на руки к нашим женщинам, и они играют с ним в ладушки, а мать смотрит и смеется…
Луга — есть такой город под Ленинградом и есть такой город в Сенегале, примерно в двухстах километрах севернее Дакара. Луга сенегальская — город не очень крупный (в нем живет немногим более пятнадцати тысяч человек), но довольно известный. Вокруг Луги, в саванне, разводят крупный рогатый скот, овец, коз, верблюдов, лошадей, ослов, и Луга специализировалась на выделке и продаже кож. Вокруг Луги, в саванне, много камедных акаций, и Луга продает камедь. Но больше всего Луга была известна как центр крупного арахисового района… Уже довольно давно, почти сразу же, как кончились пальмовые ниайи, поползли в стороны от железнодорожного полотна серые безжизненные песчаные проплешины… Они встречались то реже, то чаще, но в окрестностях Луги их вдруг появилось особенно много, — редкие акации возвышались над перетертой в пыль землей…
Арахис. Это арахис погубил слабые почвы в окрестностях Луги. Его высевали, не внося никаких удобрений. Его высевали из года в год, не давая почве отдыха… И почва отказалась вскармливать арахис. Плантации бросили. Некогда богатый арахисовый район пришел в упадок.
— Скоро Сен-Луи, — говорит нам сухощавый сенегалец и ободряюще улыбается; он заметил, что зной и духота утомили даже самых выносливых из нас. — В Сен-Луи прохладно.
И вот уж совсем неожиданно приятное: в окно пахнуло йодом, морем, и холодный бриз сквозняком пронесся по вагону. Я побежал к распахнутой двери, надеясь увидеть океан или реку, но вокруг по-прежнему расстилалась саванна сахельского типа, хотя и стало свежо, как на берегу: чем жарче раскаляет солнце саванну, тем дальше проникает в ее пределы бриз с океана, а нынче денек выдался на славу… Около часа еще ехали мы на запад, к океану, прежде чем появились среди сахели кочкарные заливные луга сенегальской поймы.
Наш временный гид, писатель Бадиан, в годы второй мировой войны добровольно ушел в армию; он принимал участие в боевых операциях против фашистских войск в Северной Африке, в Италии, служил в Германии, где-то под Нюрнбергом. После демобилизации он поселился в Марселе, работал там докером, слесарем, пломбировщиком. И писал книги — о черных докерах, о прекрасной стране своей, о Сенегале…
А теперь он приехал в Сен-Луи и стоит на мосту Фе-дерб, перекинутом с материка на остров, — стоит и смотрит, как полощутся на холодном ветру зеленые гривы кокосовых пальм, как гонит под нами свинцовые волны могучий Сенегал, река, давшая название его стране… Бадиан отнюдь не богат, книги не сделали его обеспеченным человеком, и время от времени ему приходится подрабатывать. Его поездка с нами — это и дань уважения к гостям из страны, которой он постоянно интересуется, и возможность подработать и, мне думается, еще нечто, более важное: он впервые приехал в город, положивший начало — так учили во французских школах — истории его страны. Бадиан — человек неразговорчивый, он предпочитает молча посасывать деревянную трубку и в разговор вступает лишь по необходимости, когда к нему обращаются. Он и сейчас молчит — невысокий, очень темнолицый, в белом халате до земли, полы которого треплет ветер, — молчит, крепко зажав в зубах погасшую трубку; мы ни словом не обменялись с ним, но я почти уверен, что стремимся мы сейчас к одному и тому же: стремимся воссоздать образ города в его становлении, в движении…
— Капкан, — неожиданно говорит Бадиан и показывает мундштуком трубки на Сен-Луи. — Город-капкан.
Капкан, намертво стиснувший устье Сенегала. Что ж, допустим и такой образ, но мне самому не хочется торопиться с определением Сен-Луи, по улицам которого я еще не ходил.
Мимо нас по центральному пролету моста прокатил на конном — с номерком! — такси сухощавый сенегалец с супругой и малышом, прокатил и исчез за металлическими фермами… А мы идем пешком и любуемся рекой, облицованными камнем набережными, любуемся пальмами и атласскими кедрами; навстречу нам идут сенегальцы и идут мавры — мы на самой границе с Мавританией, — причем красавцы мужчины в черных тюрбанах одеты в белые развевающиеся одежды, а женщины с ног до головы закутаны в черно-синюю ткань.
Я гляжу на могучий Сенегал, а вспоминаю Енисей, Ангару, Иртыш — вспоминаю, несмотря на всю непохожесть окружения, потому, наверное, что свищет над Сенегалом холодный ветер, что ходят по нему свинцовые волны… Они не обязательны, эти ассоциации, пожалуй, даже случайны, но именно они сближают с чужой страной, с чужой землей или рекой, и тогда эта река или земля глубже западает тебе в сердце. По меньшей мере, я сотню раз читал о Сенегале и на десятках почтовых марок видел роскошный мост Федерб, по которому иду сейчас, но обманчивая холодность приторно-теплых тропических вод только теперь сделала Сенегал близким мне, позволила признать в нем старого знакомого.
Ассоциации Решетина еще неожиданнее.
— Помнишь «Трех мушкетеров» Дюма? — спрашивает он, опуская фотоаппарат после очередного снимка. — Сен-Луи назван в честь того самого Людовика Тринадцатого, при котором орудовали д’Артаньян и все его приятели.
Действительно так, хотя это и не пришло мне в голову. И даже сейчас слова Решетина не затрагивают в душе никаких струн, не связывают Сен-Луи с Лувром или Сен-Жерменом. Может быть, какая-нибудь из площадей Сен-Луи и покажется мне похожей на площадь Вогезов в Париже, где встречались дуэлянты времен мушкетеров. Но пока плелись дворцовые интриги, столь привлекательные для романистов, жизнь шла своим чередом: Англия, Франция, Голландия осуществляли экономическую политику, известную под названием «меркантилизм». Существеннейшей частью ее были внешняя торговля и колониальный грабеж. Вот почему в конце правления бесталанного Людовика Святого (он же Тринадцатый) и умнейшего кардинала Ришелье у берегов Западной Африки появилось первое французское поселение, названное в честь царствующей особы. Где оно находилось — точно не установлено. Установлено лишь, что место было выбрано неудачно, стихийные бедствия то и дело обрушивались на факторию, и поэтому в 1659 году купец Луи Гольер перенес ее в устье Сенегала, где оккупировал небольшой плоский островок — два с лишним километра длины, четыреста метров ширины. Бравые купцы сменили местожительство, но сохранили старое название: и остров, и форт продолжали называть Сен-Луи, по имени уже почившего в бозе короля, и вот уже более трехсот лет поселение благополучно существует.
