Там, вдоль Нила, на его берегах все пусто, почти безжизненно. Мутная, местами почти черная вода. Бледная зелень. Ржавые пятна.
Люди ушли от Нила, ушли от его медлительных здесь протоков: все деревни на водоразделах, но и там, наверное, житье несладкое.
Дальше в дневнике у меня записано так: «Нил сейчас с левой стороны, а болота стали еще обширнее, и не только вдоль самого Нила — заболочены обширнейшие пространства, как бы оторванные от долины. А справа — сухо, безлюдно. Просвечивает бурая почва.
Удивительная картина: сухие участки кончились и под нами — густо задернованное болото, затопленная равнина. Сверху это незаметно и обнаруживается только потому, что в воде серебрится, поспешая за самолетом, серебристое отражение солнца… И слева и справа от нас возникли кучевые, подобные рыхлым башням, облака.
Болота, по моим расчетам, тянулись километров двести — триста, а потом Нил пришел в себя, и на правом берегу появились деревушки, появился небольшой городок».
В Хартуме нас разместили в лучшей гостинице города, в «Гранд-отеле», который стоит на самом берегу Голубого Нила, и в этом есть своя прелесть: упругой лавиной катился Нил почти вровень с каменным парапетом, и любопытно было сидеть под фикусами на скамье и дивиться его первобытной нестареющей мощи.
Мы не рассчитывали побывать где-нибудь утром — вылет в Каир намечался в семь часов утра, — но потом его отложили до двенадцати тридцати.
Решение наше было единогласным — идти к слиянию Голубого и Белого Нила. Мы дошли туда, и у нас было время все внимательно осмотреть. Впоследствии я удивился, как скупо все описал:
«Мы у слияния Белого и Голубого Нила, там, стало быть, где начинается собственно Нил. Оранжево-красный внизу, с зелеными фермами мост через Белый Нил — он ведет из Хартума в Обдурман. Кирпичный, прикрытый цементными плитами парапет набережной на мысу при слиянии. За парапетом — коса из зеленоватых камней. Затопленные желтые мимозы. Волны. Пестро-черная полоса мусора у набережной. Плеск.
Рыбачьи лодки. Колья ставной сети, вытянутые по линии слияния двух рек, и там же плавают белые пеликаны.
Сушатся сети на траве.
На островке — минарет и плоские домики.
Кровать без матраса, и на ней спит суданец. Его товарищ вяжет или чинит сети. Оба в бледно-желтых га-лабеях.
Белый Нил действительно «белее», но Голубой — коричневый.
Небольшие финиковые пальмы. Колбасные деревья, плоды которых я взял для коллекции».
…Потом был Каир, а от Каира — пять часов сорок минут беспосадочного перелета до Москвы.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Снова над Африкой и некоторые размышления
в связи с этим. Дожди в Найроби.
Найроби — Дар-эс-Салам. Еще несколько слов о Юнкере.
Над Танзанией и Мозамбиком. Прилет в Малави.
Аэропорт Чилека и Лимбе. Зомба — Ньяса. О Гарри
Мне трудно определить, над каким именно участком материка я снова почти через год увидел рассвет над Африкой. Сначала он был нежно-сиреневым, потом стал палевым, и желтые пятна солнечного света, пробиваясь сквозь противоположные окна, легли на мой — «западный» — борт самолета. Под нами стелились тонкие просвечивающие облака, а еще ниже стелилась затуманенная саванна…
Вчера вечером мы стартовали в Лондоне, в полночь приземлились в Риме, а сейчас наша «Комета-4» приближалась к Уганде, к уже хорошо знакомому мне аэропорту в Энтеббе.
Я сидел не у окна, и это затрудняло мои наблюдения. Спать уже не хотелось. Полулежа в мягком кресле, я запоздало пытался понять, что, собственно, занесло меня в шестой раз в Африку. Не только меня — Мирэль Шагинян тоже. В прошлом году мы клятвенно решили с ней, что больше в Африку — ни ногой («завязали», — сказала Мирэль), а сейчас «Комета-4» несет нас к Энтеббе. Из состава прежней группы с нами вместе летит еще Людмила Алексеевна Михайлова, но ей, как говорится, сам бог велел — она африканист, и только африканист… А мы?
— Понимаешь, — сказала тогда, в прошлом году, Мирэль Шагинян. — А чем заменить Африку? Ведь она — во какой кусок жизни!
Размаха Мирэлиных рук не хватило для того, чтобы показать размеры «куска», но мне и так все было ясно.
Впрочем, для меня столь остро вопрос не стоял: в равной мере мои географические симпатии принадлежат и Азии, нашему северо-востоку, и Сибири. Они, эти симпатии, не только в прошлом: до полета в Африку я два месяца проработал в экспедиции на Иенжине, между Камчаткой и Чукоткой… Правда, тогда было уже решено, что я еще раз побываю в Африке.
Когда пришло это решение?.. Подозреваю, что в те минуты, когда наш самолет разворачивался над озером Виктория и я увидел его серую гладь, как бы уходящую вниз, за горизонт… В тот момент показалось мне озеро Виктория склоном Лунных гор и очень захотелось мне увидеть, что там, за ним, захотелось продолжить путешествие к озеру Ньяса, о котором тоже писал Визе, к реке Замбези, в которую вливаются воды озера Ньяса, третьего по величине в Африке… Самолет вскоре выровнялся, оптический обман исчез, но ощущение его, память о нем сохранились до сих пор. Не прямо под горку, сложными зигзагами, но все-таки теперь предстояло мне спуститься по склону Лунных гор до озера Ньяса, до реки Замбези…
Но сначала я опять увидел серое, как в прошлом году при первой встрече, озеро Виктория, потом опять вошел в самолет служитель аэропорта и опрыскал из брызгалки наши вещи и невольно нас самих… И еще раз я почувствовал зной Уганды — насыщенный влагой зной, — и полюбовался зелеными холмами и красными дорогами, и вновь я осторожно обходил шумные кучки монахинь в серо-голубых сутанах… Ей-богу, как повторение пройденного!
Но было и нечто новое: я уже не бежал к указателю расстояний (до Лондона 4036 миль, я списал раньше), мне ничего не стоило объяснить менее просвещенным спутникам, что аэропорт Энтеббе пропускает за год около ста тысяч пассажиров — не так уж мало, между прочим, — а главное, я вдруг совсем иначе увидел острова на озере Виктория: со светлыми стволами леса их показались мне похожими на Пенжинские рощи ивы чозении, сбрасывающей с себя лохмотья коры.
Короткий перелет до Найроби. Там небо затянуто облаками и совсем не жарко; правда, теплее, чем в прошлом году.
В аэропорту Эмбакаси мы провели на этот раз много времени. Сначала небо слегка прояснилось, потом облака сдвинулись потеснее, хлынул дождь, и аэродромное поле Эмбакаси стало таким же оловянным, как озеро Виктория… Дождь кончился и снова пошел. Мы бродили по холлу, в сотый раз осматривали одни и те же фотокартины… Чтобы уж совсем не заскучали мы, нас слегка подкормили и наконец выпустили в город.
На этот раз нам предстояло провести в Найроби одну ночь — группу нашу разместили в недавно открывшемся «Нью-Авеню-отеле» на центральной улице города. Конечно, в этом имелись свои преимущества, но, к великому удовольствию неофитов — кинорежиссера Юрия Сергеевича Победоносцева в первую очередь, — нас немедленно увезли в Национальный парк.
Кто-то сказал нам, что весна в Кении простояла сухой и солнечной, но теперь мы привезли с собою в Кению не солнце, а дождь, да, нудный моросящий дождь, который так и не оставлял нас в покое ни на минуту. На дорогах — лужи. В саванне — как сказать?! — тоже лужи. Из-под колес разлетаются красно-коричневые веера брызг. Трава в саванне светло-желтая, а кустарниковая акация едва начинает зеленеть, и деревца ее издали, потому что не развернулись еще листочки, похожи на невысокие лесотундровые лиственницы с черными круглыми шишками.
По парку ездили, не считая нашей, кажется, еще две машины — ничего похожего, то есть, на прошлый визит, и я не берусь объяснить, в чем тут дело. И совсем уж удивительно, что и зверья мы встретили в гораздо меньшем количестве. Попадались, как и прежде, антилопы Гранта, импала, газели, гну, зебры, бородавочники, бабуины, вдалеке от дороги важно прошествовал носорог, и наша гидесса, очаровательная итальянка, сказала, что нам очень повезло: носороги редко показываются посетителям Национального парка.
