Так, посматривая сквозь мокрые окна на окрестные пейзажи, я решил выяснить у Дэвида происхождение названия гор — Рувензори.

— Никто так эти горы не называет, — с необычной для него резковатостью ответил Дэвид. — Мы называем их Лунные горы.

— Лунные? — переспросил я.

— Да, Лунные.

— Но «рувензори» — слово не европейского происхождения!

— Не европейского, — согласился Дэвид. — Так называется на уру-торо, языке баторо, небольшое горское племя. Точнее — не рувензори, а рунеджери, но все равно это название племени, а не гор. Путешественники-европейцы чего-то не поняли и дали горам ошибочное название.

Вероятно, Дэвид был прав, решительно отклоняя название «Рувензори». Но откуда он взял другое — Лунные горы?

Мне не удалось это выяснить у Дэвида. Лунные горы — едва ли название местного, африканского происхождения. «Царь облаков», «Творец дождей» звучит убедительнее со всех — и географических, и исторических, и культовых — точек зрения.

Но на картах Африки Лунные горы появились две-три тысячи лет тому назад — их изобрели античные географы.

Бог весть каким путем достигла европейских берегов и такая — кроме озерной — версия: Нил, загадочный и могущественный Нил, начинается в центре Африки, в Лунных горах. Почему в Лунных — объяснить не берусь. Что не в горах берет свое начало Нил, а в озерах — это теперь очевидно.

А в истоках Нила высятся горы — Рувензори, или Лунные горы, и отрицать это невозможно.

Кто же тогда, еще до нашей эры, доставил столь точные сведения европейским географам и какому гениальному фантазеру пришло в голову дать им такое удивительное название — Лунные горы?!.. Вспомним, что первый телескоп был наведен на Луну Галилеем многие столетия спустя…

Я не стану уверять, что только об этом и размышлял, пока микробас наш петлял по отрогам Лунных гор. Но и черт те когда прочитанные страницы географических учебников, и слова Дэвида, и космический штурм Луны — все это вдруг сплелось, перепуталось, звонко отдалось в душе.

Звонко и коротко. Но мы надеялись на встречу с пигмеями, самым загадочным народом нашей планеты — не менее загадочным, чем какие бы то ни было лунные горы, — и посторонние мысли как-то сами собой уходили в сторону, отсекались.

Теперь я сразу же признаюсь в следующем: наша незапланированная встреча с пигмеями в лесах Итури состоялась, мы побывали в их маленькой деревушке. Самый этот факт дает мне право — формальное, во всяком случае — удариться в теоретизирование о пигмеях.

Потеоретизировать тут действительно есть о чем. Но есть и опасность впасть во грех компиляторства — о пигмеях создана весьма обширная литература, очень просто позаимствовать из книг кое-какие сведения о них и включить их в собственную книгу. Я мог бы сделать это, успокаивая свою совесть тем в общем-то правильным аргументом, что «несу знания в массы».

Но сейчас я решил пойти иным путем: я приведу полностью, почти без исправлений торопливые дневниковые записи, ибо, как я теперь вижу, только они сохраняют и могут сохранить непосредственность тех наблюдений.

…Сразу за Форт-Порталом мы стали подниматься на отроги Рувензори, или Лунных гор, как их здесь называют. Дорога петляет, но не шибко, и ехать можно с покойно. Горы без резких линий, конусообразны, зеленые, но леса нет — есть лишь отдельные деревья, темнеющие на фоне злаков, задрапировавших склоны вплоть до вершин. Встречаются округлые скальные выходы серого цвета… Справа от дороги — длинное ущелье, вливающееся в затянутую туманом равнину-море.

Банановые плантации. Сверху они кажутся крупно и небрежно изрезанным зеленым полотном. Банановые плантации поднимаются со дна ущелья по боковым отверткам зелеными клиньями все того же небрежно нарезанного полотна.

На склонах — хижины под плетеными соломенными крышами, темные, глиняные.

Цвет дороги — песочный, а не кирпичный (такого яркого цвета, как в Джиндже, потом уже не было, и даже в заповеднике цвет был менее густым, без ярко-коричневого).

Узкие боковые расщелины с ручейками очень похожи на таковые же на Кавказе, хотя в общем пейзаж и отличен: меньше здесь скал, меньше деревьев и порой попадаются веерные пальмы с гроздьями плодов, похожих на оранжевые яблоки.

…Дорога перешла через свою высшую точку, и начался спуск к равнине.

Впрочем, это надо определить точнее: начался спуск к петляющей вдали реке Семлики, к густым низинным лесам — они казались черными, — начался спуск к днищу колоссального рифта, на дне которого дымились горячие источники… Начался спуск к границе с Конго.

Характер растительности тотчас изменился; к дороге вплотную подошел влажный тропический лес — мокрый, скользкий, с тусклым оловянным блеском, с фонтанирующими перистыми пальмами в подлеске, с лианами, спускающимися на дорогу с крон светлоствольных гигантов, которые образуют верхний ярус леса Итури.

Стволы гигантов — они не посторонние в лесу, они даже по-своему организуют лес, возле дороги во всяком случае: получается крупноклеточная светло-пепельная сетка на общем темно-зеленом фоне, и она как бы разлагает сплошное месиво зелени на отдельные части, облегчая непривычному глазу задачу хоть как-нибудь разобраться в пейзаже.

…Вот так, по темной мокрой дороге, под мелким моросящим дождем, докатили мы до какой-то деревушки, населенной людьми племени муконджо, и из деревушки этой при нашем появлении высыпали на дорогу полуобнаженные подростки с луками и стрелами, и что-то громко закричали, и замахали руками, когда увидели фотоаппарат Левона Налбандяна, наведенный на них.

Дэвид, резко затормозив, быстро, по-английски, сказал нам, что фотографировать нельзя, что муконджо в знак протеста могут разбить машину.

Мы послушно убрали фотоаппараты, а Дэвид вступил в какие-то непонятные нам, но весьма оживленные переговоры с рослым мужчиной, который оказался старостой деревни, бвана, как говорят африканцы на суахили.

Что происходит вокруг нас, мы понимали довольно-таки смутно, и, когда Дэвид, рванув машину, покатил дальше, я решил, что переговоры его ни к чему не привели — то ли пигмеев нет поблизости, то ли староста рослых африканцев запретил нам общаться с ними: пигмеи обычно находятся в некоторой зависимости от своих соседей…

Не исключаю, что это чисто внешнее впечатление, вызванное особенностью местного языка, но мне показалось, что разговор Дэвида с бваной протекал в несколько повышенном тоне, возбужденно и резко, и наш стремительный бросок из деревни невольно связался у меня с этим впечатлением от разговора.

Но Дэвид, проскочив по дороге метров сто пятьдесят, остановил машину.

— Бвана обещал позвать пигмеев, — сказал Дэвид. — Но вам не повезло. Здешние пигмеи — они из племени бамбути — живут в Конго, а в Уганду приходят только на заработки. Вчера в их деревне умер человек, и почти все ее жители ушли в Конго: по обычаю, умерший должен быть похоронен на родине…

Потом Дэвид обратился к практической стороне дела:

— Вы, конечно, захотите сфотографировать пигмеев…

— Захотим, — сказали мы.

— Но за это надо платить. Такса твердая — три шиллинга с фотографа независимо от количества бамбути. Впрочем, если платить будете вы сами, они могут потребовать и больше… Лучше соберите по три шиллинга и отдайте деньги мне. Я сам расплачусь с ними.

Вытаскивая монеты из кармана, я почти не верил в реальность происходящего, очень уж смахивало все на некую фантасмагорию: Лунные горы, нескончаемый лес бассейна реки Итури, мелкий холодный дождь, деревушка в трех милях от границы с Конго, полуобнаженные люди с луками и стрелами в руках, твердая денежная такса. И на дорогу сейчас выйдут бамбути…

Они уже вышли на дорогу в сопровождении толпы муконджо, когда Дэвид снова затормозил у деревни. Собственно, в толпе муконджо находилось всего четыре бамбути: три старушки и один молодой, маленький, но плотный, пропорционально сложенный мужчина с носом, напоминающим картофелину.

Бамбути стояли, выстроившись в одну шеренгу, причем средняя толстенькая старушенция в синем платье притоптывала, поводила плечами, что-то напевая себе под нос, а прочие бамбути стояли неподвижно, с профессиональным спокойствием актеров посматривая на объективы наших фотоаппаратов.