Как в этом случае поступает истинный зоолог?.. Он, естественно, отбрасывает в сторону карандаш, он, естественно, бросается искать сачок, находит его, бежит к чрезвычайно ценному насекомому, а геккон, откуда ни возьмись, на глазах у зоолога цап-царап — и проглатывает чрезвычайно ценное для науки насекомое…

Я не располагаю точными сведениями, насколько богатую коллекцию насекомых собрал и привез на родину Валентин Александрович Догель. Но я совершенно уверен, что, не мешай ему прыткие голубоглазые гекконы, стенды зоологического музея пополнились бы еще многими — увы, не попавшими в коллекцию — экспонатами.

В две первые свои поездки по Африке я тоже возил с собою сачок и морилку с цианистым калием. В Гвинее с превеликим трудом мне удалось собрать небольшую коллекцию чешуекрылых и еще кое-каких насекомых, но ее за одну ночь слопали домовые муравьи, крохотные такие, едва различимые простым глазом создания… Позднее я отказался от коллекционирования живых существ — при стремительных наших переездах очень уж трудное это занятие — и больше не вожу с собою сачок и морилку.

Утром в Кампале я немножко погрустил по сему поводу, ибо поймать бабочку у истоков Нила — разве это не великолепно?!

А как раз сегодня нам предстояло увидеть истоки Нила, сегодня, если не вмешаются потусторонние силы, исполнится моя мечта!

Путь наш лежит в Джинджу, а стоит Джин-джа там, где кончается озеро Виктория и начинается Нил…

Нашим проводником в сафари по Уганде будет Дэвид Сабулима, представитель народа баганда.

Утром нас познакомили с ним. Дэвид оказался молодым человеком — высоким, стройным; манера разговаривать у него — холодновато-вежливая; держится с большим достоинством. Спокойным, ровным голосом, ни на кого не глядя, он излагает нам программу сегодняшнего дня и приглашает в машину.

Для меня главное в программе дня — истоки Нила, и все остальное просто теряет всякое значение. Но это сугубо личная точка зрения. Германа Гирева и Володю Дунаева весьма и весьма прельщает запланированное посещение сахарного завода. И еще гидростанция Оуэн-фолс. Гидростанция — это ближе к Нилу, и внутренне я не протестую. И против сахарного завода я бы не протестовал, не маячь передо мной такое невероятное — истоки Нила!..

Дорога, как под уклон, скатывается от Кампалы к озеру, а оттуда резко поворачивает на восток, не доходя, впрочем, до бывшей столицы. Лес смыкается у дороги лишь в тех местах, где она прорезает крутосклонные холмы; лес густ и переплетен лианами. Ветер насыщен по-весеннему острым, чуть тепловатым запахом влажной тропической зелени — за ночь земля едва подсохла.

Все ровные участки, все пологие холмы возделаны. Чаще всего встречаются обширные плантации сахарного тростника — он растет и в низинах, и на склонах холмов, — и ветер треплет его дымчато-серебристые метелки. На чайных плантациях растут зонтичные акации для тени — прямое жаркое солнце ухудшает качество чайного листа. Кустистые рощицы бананов встречаются часто, но всегда они — небольшие, словно рассчитанные только на нужды владельцев и мелкую торговлю… Пасется на обочинах дороги скот — коричневые и черно-белые коровы… Есть кофейные плантации, но здесь они редки.

Баганда строят не круглые, а прямоугольные хижины, обмазывая деревянный каркас глиной. Напротив хижин, у дороги, как и в окрестностях Энтеббе, лежат на перевернутых ведрах или висят на таганах овощи и фрукты.

Движение на дороге весьма оживленное: едут грузовики с высокими деревянными бортами, загруженные стеблями сахарного тростника; такие же грузовики, но порожние используются как автобусы; легковые машины редки, больше велосипедистов; и конечно, много пешеходов: и женщин с ребенком за спиной и с грузом на голове, и мужчин, обычно не обремененных ношей, и детей, грызущих стебли сахарного тростника.

Первая наша остановка — и последняя по программе до Джинджи — в местечке Лугази, где находится сравнительно крупный сахарный завод.

Дэвид затормозил перед зданием заводского управления — двухэтажным, очень аккуратным, перед которым росли пирамидальные кипарисы, — и, попросив нас подождать, исчез в подъезде.

Вышел он оттуда с молодым человеком, помощником администратора по имени Сэм Нсибиуа, одетым в строгий черный костюм, ослепительно белую нейлоновую рубашку, при ярком галстуке.

Дэвид сказал, что Сэм Нсибиуа будет нашим гидом по заводу, и усадил его рядом с собою в микробасе.

Пока мы ехали к проходной, Сэм Нсибиуа посвятил нас в кое-какие подробности. Так, мы узнали, что сахарный завод в Лугази, как и некоторые другие сахарные заводы в районе Джинджи, принадлежит вместе с плантациями богатому индийцу Мехта.

На заводе в Лугази работает пятьсот человек, а всего на сахарных плантациях господина Мехта работает примерно девять тысяч выходцев из разных стран. Это все люди — исключительно мужчины, — завербованные в соседних странах или сами пришедшие в Уганду на заработки из Судана, Кении, Танзании, Руанды, Бурунди…

Угандийцы на заводах и плантациях, за небольшим исключением, не работают. Угандийцы любят землю, привязаны к земле и трудятся на своих общинных полях, пояснил нам Сэм Нсибиуа.

Есть ли на заводе инженеры-африканцы?.. Пока таковых нет.

Имеется ли профсоюзная организация?.. Да, имеется, и есть даже освобожденный профсоюзный лидер, бывший рабочий.

Можно ли с ним встретиться и поговорить?.. Отчего же, конечно, можно. На обратном пути, после осмотра завода, он, Сэм Нсибиуа, охотно завезет нас к нему домой.

Где учился он сам, Сэм Нсибиуа?.. Он окончил колледж, а на сахарный завод господина Мехта поступил для практики, чтобы научиться обращению с людьми и научиться руководить людьми.

Значит он, Сэм Нсибиуа, не собирается всю жизнь работать на заводе?.. Нет, не собирается. Уганде очень нужна своя развитая промышленность, но сам он скорее всего перейдет в одно из министерств: все его родственники — крупные чиновники, и они помогут ему устроиться на хорошем месте.

…Так вот откуда спокойная уверенность Сэма Нсибиуа в себе, его независимое поведение, которое особенно почувствовалось на заводе.

Тяжелые заводские ворота открылись перед нами незамедлительно, и мы вошли в большой и пустой, тщательно подметенный двор.

Сэм Нсибиуа ненадолго исчез в каком-то административном помещении, окна которого были защищены от солнца и посторонних взглядов занавесками, и снова вышел к нам.

— Я познакомлю вас с производственным процессом, — сказал Сэм Нсибиуа, — а потом отвечу на любые вопросы.

Он провел нас в глубь заводского двора, к площадке, на которую сгружали сахарный тростник.

За проволочной оградой с колючим козырьком наружу виднелся пологий холм с ровными рядами маленьких, похожих на улья однотипных домиков — в них жили рабочие.

Центральную часть площадки занимал мостовой кран с зубастым грейфером, подвешенным на толстых металлических тросах. На подъездных путях стояли товарные вагоны, загруженные тростником, но их никто не разгружал.

При нас во двор въехал грузовик — такие мы встречали на дороге — и остановился под мостовым краном. Кузов грузовика приподнялся, тростник ссыпался на землю, и тогда пришел в движение зубастый грейфер и вооруженный вместо ножа граблями-захватками бульдозер. Грейфер подхватывал кипы сахарного тростника и уносил их в приемный бункер, а бульдозер все подталкивал и подталкивал к нему остро пахнущую, еще свежую массу зелени, а я почему-то вспоминал, как подплывал однажды к Камчатке, и как остро пах зеленью береговой ветер, и как потом, уже в другом сезоне, качало нас Охотское море, и в памяти всплыли полузабытые строки:

Мы лежим в утомительном дрейфе.

Бьет по борту крутою волной.

Дночерпатель, похожий на грейфер,

Вновь уходит за пробой на дно.

Что поднимет с глубин он нежданно?