Кокосовой пальме это не грозит — она на месте, она при деле, и, если чуть расступаются манго, кокосовые пальмы сразу же образуют целые плантации.

И еще много думпальмы или хифены. Я отлично помню ее по Египту — в долине Нила, правда, растет настоящая хифена, а здесь степная, но у них есть нечто общее: все пальмы имеют один ствол и пучок листьев на его макушке, а род хифены — это единственный род ветвящихся пальм. Их оранжевые плоды похожи на очень крупные финики, и пальма, конечно, имеет практическое значение: плоды едят, из косточек делают пуговицы, а листья используются для плетений.

Возле деревень, которые здесь застроены прямоугольными домами под соломенными крышами, — плантации хлопчатника, бананов, поля кукурузы. Почти у каждой хижины — дынное дерево с собранными на макушке разлапистыми листьями и тяжелыми гроздьями зеленых плодов.

Государственная сельскохозяйственная опытная станция, на которую нас так стремительно отправили ранним утром, оказалась в каникулярном состоянии. Сотрудники ее куда-то разъехались, и нас принимал администратор, ничего толком не знавший.

Администратор показал нам маленькие аккуратные домики лаборатории с засушенными пучками каких-то растений и повез на плантации.

По дороге (она скорее напоминала красивую и тенистую прогулочную пальмовую аллею) мы усвоили, что сотрудники станции изучают и определяют наилучшие севообороты для прибрежной Кении, подбирают наиболее подходящие для тропиков породы крупного рогатого скота, выявляют полезные древесные породы. На станции имеются областные и районные полевые чиновники, а у чиновников — помощники. Чиновники, они, говоря нашим языком, — консультанты или руководители работ, а помощники их — исполнители. Помощники ездят по деревням и учат крестьян, как рационально вести сельское хозяйство. И крестьяне сами приезжают на станцию и получают там квалифицированную консультацию.

Администратор показал нам плантацию кустистого злака натьер, похожего на сахарный тростник и считающегося перспективным кормовым растением, а потом подвез к другой плантации, — которую занимали какие-то коричневато-зеленые кусты с рубчатыми цельными листьями и фиолетовыми цветами.

— Бикса орелана, — несколько торжественно сообщил нам администратор название кустов. — Краситель.

— О! Это очень важно, — сказала миссис Вэнс.

И выяснилось следующее. Несколько лет назад прошел слух, который подхватила западная печать, что используемые косметической промышленностью искусственные красители вызывают рак кожи. Так это или не так, но среди наиболее рьяных потребителей косметики — я подразумеваю представительниц прекрасного пола — возникла легкая паника. Соответственно уменьшился спрос на искусственные красители и фантастически подскочил спрос на красители естественные. Вот тогда-то кенийская сельскохозяйственная станция и занялась выращиванием этого растения, экстракт которого подмешивается теперь в губную помаду и еще во что-то.

Любопытная деталь уже другого плана. Рабочие-кенийцы, подравнивавшие на английский манер газоны, пользовались на станции не косой — тропическая Африка косы не знает, — а длинным ножом с загнутым вбок концом. Вот этим кончиком длиной в пять-шесть сантиметров и скашивают подросшую траву рабочие, делая рукой широкие, размашистые движения и затрачивая массу лишних усилий.

И еще одна деталь. Разъезжая вокруг сельскохозяйственной станции, мы впервые за эту поездку увидели обнаженных до пояса африканок. В Кении так теперь не ходят или ходят уж в очень глухих местах. Миссис Вэнс сказала нам, что эти дамы — представительницы племени гирьяма и что только гирьяма носят столь неполный костюм. А отмечаю это я вот почему. Побережье Сомали, Кении, Танзании — район очень древней торговли. Уже в средние века арабы, индийцы, китайцы наводнили прибрежные города своими товарами, различными тканями в частности, и в средние же века африканцы и африканки стали пышно драпировать себя в яркие ткани… И только гирьяма — такие же прибрежные жители, как и все прочие — почему-то сохранили моду, восходящую к неолиту или, во всяком случае, к железному веку.

Деревни, которые я уже упоминал и которые все мелькали и мелькали по обе стороны шоссейной дороги, не могли, разумеется, не вызвать у нас настойчивого желания побывать хоть в одной из них. Соответствующая петиция была устно подана миссис Вэнс, и миссис Вэнс, посоветовавшись с Гаспаром Сифума, сказала, что они с удовольствием покажут нам деревню под названием Фритаун.

Фритаун оказалась большой и, если так позволительно в данном случае выразиться, образцово-показательной деревней. Выбрали ее для нас, конечно, преднамеренно — от этого никуда не денешься — но деревня была хороша и богата не потому, что туда возят иностранцев, а, наоборот, иностранцев туда возят потому, что она хороша и богата.

Чистая, зеленая, цветущая, со стадионом и спортивными площадками, деревня эта заселена потомками рабов.

Фритаун в переводе — «Свободный город». Названа деревня так потому, что в прошлом веке там поселились освобожденные в Момбасе рабы.

Никто не помнит теперь, конечно, откуда пригнали предков нынешних фритаунцев. Быть может, с берегов Великих Африканских озер, где особенно активно действовали тогда работорговцы, снаряжавшие туда военные экспедиции. А Момбаса на протяжении многих веков славилась как крупнейший центр работорговли на всем побережье Восточной Африки, хотя были и конкурирующие с ней порты — Занзибар, например, Мозамбик, Келимане, Софала… Рабов вывозили главным образом в страны Ближнего Востока, и продолжалось это на протяжении как минимум тысячелетия… Сложный и трагический процесс — иного тут как будто не скажешь.

Во Фритауне я взял в руки цветущую ветвь манго — она чуть заметно колыхалась под порывами легкого теплого ветерка на уровне моих глаз. Вокруг меня толкалась ребятня — очень уж им было интересно, что делает дядя, — а за ближайшими деревьями скакали манки, небольшие обезьяны, которые тоже с удивлением поглядывали на меня. А я смотрел на цветущую кисть манго и на кисти уже отцветшие. У манго бело-желтоватые цветочки из пяти лепестков; увядая, они краснеют, и потому издали кроны манго кажутся коричневатыми.

Цветы пахнут медово, но чуть горьковато, и деревня насыщена их запахом. Соцветия по форме похожи на каштановые; в них много цветов, а в отцветших много крохотных нежно-зеленоватых завязей; впрочем, потом останется один единственный плод — большой и сочный плод манго.

Создавая себе жилье, фритаунцы сначала возводят деревянный каркас, а потом облепливают его комками глины. Крыши — из пальмовых листьев или пальмовых жилок. Окна и двери украшены вставленными в глиняную стену обломками белого кораллового известняка. Оштукатуренные и побеленные дома — есть и такие — издали похожи на украинские хатки, затерявшиеся среди тропической зелени.

Конечно, Фритаун — отнюдь не коллективное хозяйство, но зачатки коллективизма в жизни фритауицев уже обозначались: на собранные со всех жителей средства выстроены спортивные сооружения, коллективно реализуется и сельскохозяйственная продукция — так удобно и так выгоднее.

Фритаунцы говорили нам, что сейчас они озабочены сбором средств на строительство клуба — копят деньги всей деревней, сообща, а взнос соответствует доходам семьи.

— Скоро вы увидите «поющий» паром, — сказала нам миссис Вэнс, когда мы покинули Фритаун.

С него, с «поющего» парома, и начался, собственно, для нас Индийский океан.

Автобус спустился по довольно крутому склону к самой воде, и мы остановились среди мангров. Паром только-только отчалил от противоположного берега, и я, воспользовавшись тем, что шел отлив, бросился в мангровые заросли.

Впрочем, далеко я не убежал. Какие-то странные создания, рассыпаясь при моем приближении, как горох, вдруг мгновенно исчезали в норках… «Эге, — сам себе сказал я, — второй раз меня не проведешь!»

А первый раз провели меня на гвинейском побережье такие рыбки— илистые прыгуны, которых я поначалу принял за странных кузнечиков.