Враги, окружавшие Россию и с завистью смотревшие на её могущество, обрадовались такой перемене и спешили воспользоваться ею. Тогда-то узнал жестокий Иоанн свою ошибку, тогда-то почувствовал он сам отвращение к ненавистным опричникам, лишившим его клеветами своими лучших вельмож и полководцев. Но напрасны были все сожаления его: сделанного переменить было невозможно. В первом пылу досады и гнева он уничтожил опричнину. Это случилось спустя семь лет после её учреждения. Однако зло не поправилось: убитые князья Горбатый-Шуйский, Серебряный, Одоевский, Куракин не воскресли, а между тем враги нападали со всех сторон на бедное отечество наше.
Первым из них был крымский хан Девлет-Гирей. Набрав более ста тысяч войска, он неожиданно подошёл к городу Серпухову, где находился сам Иоанн. Вместо того чтобы оказать решительное сопротивление, царь – уже не прежний мужественный, великий Иоанн, окружённый героями, а слабый, не надеявшийся не только на искусство, но даже и на усердие своих полководцев, – бежал в Коломну, потом в слободу Александровскую, наконец в Ярославль, а хан между тем пробрался прямо в Москву и разорил и сжёг её так, что из всех зданий остался один Кремль. Девлет-Гирей не хотел осаждать его и на другой день, посмотрев с Воробьёвых гор на опустошённую столицу, отправился назад, испугавшись ложного слуха, что многочисленное войско идёт на помощь к русским. Так бедная Москва ещё раз побывала в руках варваров! Возвратившийся государь не скоро смог поправить её разрушенные стены, населить её опустевшие улицы. Прежде чем он успел заняться этим, новые враги уже спешили в Россию. Это были поляки. Но прежде чем мы будем говорить о них маленьким читателям, надобно узнать о главной причине ссор их с русскими – о земле Ливонской.
Вы, верно, не забыли, в какое жалкое положение привели победы Иоанна эту несчастную страну ещё в 1560 году. С того времени русские не переставали разорять её, и в 1561 году рыцари ливонские уже не существовали более: орден их уничтожился, и ливонцы признали государем своим польского короля Августа, который, получив в своё владение всю Южную Ливонию, обещал не изменять ни веры, ни законов её. Последний магистр – Кетлер, сложив с себя это достоинство, получил от короля звание наследственного герцога Курляндии. Прочие земли орденские разделились ещё на три части: Нарва, Дерпт и все места, соседние с Россией, были завоёваны Иоанном; Гаррия, Ревель и половина Вирландии – шведами; Эзель принадлежал датскому принцу Магнусу. Все эти различные владетели беспрестанно ссорились между собой, желая вытеснить один другого.
Пока знаменитые полководцы Иоанна IV ещё жили и начальствовали войском его, русские были везде победителями и города Ливонии один за другим покорялись оружию, но, когда в 1577 году Иоанн казнил последнего из героев, прославившихся при взятии Казани, – князя Михаила Воротынского, счастье, как будто желая справедливо наказать Иоанна, совершенно оставило его, и войско русское, лучше нежели когда-нибудь устроенное, но под начальством новых, неискусных предводителей забыло, как надо побеждать, и после каждого сражения должно было стыдиться то шведов, то поляков. Особенно последние славились в это время своими успехами и обязаны были этой славой новому, знаменитому в истории королю своему Стефану Баторию.
Ещё в 1573 году умер слабый Сигизмунд-Август, не оставив после себя наследников. Поляки долго не знали, кого выбрать государем своим. Многие из них, чтобы обезопасить отечество своё от врагов, окружавших его, – турок и австрийцев, желали видеть на престоле своём сильного царя русского или одного из сыновей его и даже посылали для того вельмож своих в Москву. Другие, прослышав о жестокостях Иоанна, боялись быть под властью его и спорили со своими соотечественниками, приверженными России. Сам Иоанн, не предвидя больших для себя выгод от соединения России с Польшей, которой надобно было беспрестанно помогать в её войнах с Турцией, Австрией и Крымом, не слишком желал быть королём поляков или сделать им своего сына и предложил послам такие затруднительные условия, что они безо всякого успеха возвратились в Варшаву. Тогда народ польский в угоду самому опасному из врагов своих – турецкому султану Селиму – избрал королём друга его – князя семиградского[2] Стефана Батория. Впрочем, слух о достоинствах Стефана давно уже достиг Польши: все знали, что он получил своё княжество по выбору народа семиградского, который, удивляясь его уму, учёности, красноречию, отличной храбрости, надеялся быть счастливым под его правлением – и не обманулся в своей надежде. Видя это, и поляки с радостью назвали его королём своим. Благодарный за такое доверие, Баторий спешил исполнить ожидания новых подданных своих и, зная, что более всего он может угодить им унижением России, обратил на неё своё внимание. Прежде всего он обещал полякам возвратить все области, некогда отнятые Россией у Польши и Литвы.
Но для войны с Иоанном надобно было запастись союзниками. Баторий скоро нашёл их в королях шведском и датском и в хане крымском. Кроме того, к нему пришли из Трансильвании и земли немецкой опытные наёмные воины, прежде служившие ему; его уверяли в своём дружестве султан турецкий и сам папа. Одним словом, всё, казалось, соединилось на погибель отечества нашего, всё угрожало ему нападением, и некому было думать о защите его, несмотря на то, что 80 крепостей наших были наполнены воинами и всеми нужными снарядами, что один, особенный царский полк насчитывал 40 тысяч дворян, детей боярских, стрельцов и казаков, что кроме русских готовы были сражаться за Россию и князья черкесские, шевкалские, мордовские, ногайские и царевичи и мурзы старинной Золотой Орды, Казанской и Астраханской.
Читая это, вы, верно, с трудом можете поверить, что при таком многочисленном войске некому было думать о защите отечества? Но, к несчастью, это была правда! Что значит самое пламенное усердие народа, если государь не ободряет его примером своим? Что значит самое храброе войско без храбрых и умных начальников? В таком случае и народ, и войско часто совсем погибают. Так едва не случилось и с Россией во время войны с Баторием. При известии о первых победах его Иоанн уже потерял бодрость, предоставил начальство над войском воеводам и сам не участвовал ни в одном сражении. В начале войны жил он некоторое время во Пскове, а потом уехал в слободу Александровскую и оттуда вот как писал главным воеводам: «Промышляйте делом государевым, как Всевышний вразумит вас и как лучше для безопасности России. Всю надежду мою возлагаю на Бога и на ваше усердие». Воеводы, видя несмелость царя, сами делались робкими, и, несмотря на храбрость, всегда неразлучную с русскими, города наши один за другим сдавались Баторию. Прежде всего он взял Полоцк, потом ещё девять городов, в числе которых и Старую Руссу. В Ливонии войска Стефана опустошили все города, так недавно ещё завоёванные русскими, и Бог знает, до какого унижения доведено было бы отечество наше этой несчастной войной, если бы наконец гордость Батория не смирилась у стен древнего города Ольги – Пскова. Здесь были ещё воеводы надёжные, поклявшиеся умереть, но не сдаться неприятелю. Первыми из них были князья Шуйские – Иван Петрович и Василий Фёдорович Скопин-Шуйский. Они-то вместе с храбрыми псковитянами поддержали честь имени русского и спасли Россию от величайшей опасности: если бы Псков сдался, то Баторий взял бы Смоленск и всю землю Северскую, а может быть, даже и Новгород. Но они своею неустрашимостью остановили его посреди самых блестящих побед и после четырёхмесячной осады заставили наконец согласиться на десятилетнее перемирие с Иоанном. Правда, условия этого перемирия были тягостны: русские должны были отказаться от всей Ливонии – и прежней, принадлежавшей ещё старинным государям русским, и вновь завоёванной Иоанном – и уступить Польше Полоцк и Велиж, но зато Стефан возвратил нам все взятые им города Псковской области.
Русские успокоились, но ещё были унылы: им грустно было видеть необыкновенную слабость своего милого отечества, им грустно было слушать рассказы о той горести, с которой русские отдавали родные города свои литовцам и полякам. Но вдруг новое несчастье превратило тихую печаль их в ужас и горькие слёзы.
