– Можно мне взять оба камня? – спросила Рода. – Можно оставить себе и маленький гранат тоже?

Кристин фыркнула и неодобрительно покачала головой:

– Рода! Милая, как тебе не стыдно?

Однако миссис Бридлав разразилась довольным хохотом.

– Ну конечно же можно! Разумеется, детка! – Она села и продолжила: – Как чудесно свести знакомство с такой непосредственной девочкой. Ведь когда мой дядя Томас Лайтфут подарил мне этот самый кулон, я просто застыла посреди гостиной, лишившись дара речи, теребя клетчатое платьице и дрожа от страха и смущения.

Малышка приблизилась к соседке, обвила руками шею и поцеловала с таким пылом, что, кажется, совершенно обворожила миссис Бридлав. Потом тихо засмеялась и потерлась щекой о щеку восхищенной пожилой дамы.

– Тетя Моника, – произнесла она нежным, застенчивым голоском, растягивая имя, точно ее разум был не в силах с ним расстаться. – Ах, тетя Моника.

Кристин отвернулась и ушла в столовую. Изумленная и встревоженная, она подумала: «Какая же Рода лицедейка. Она отлично знает, как обращаться с людьми, когда это сулит ей выгоду».

Когда молодая женщина вернулась в гостиную, миссис Бридлав изучала Родин наряд.

– Выглядишь так, будто собралась на светское чаепитие, а не на пикник на пляже, – весело заметила она. – Я знаю, что отстала от жизни, однако мне казалось, что дети ходят на пикники в комбинезонах и пляжных костюмах. Но ты, моя прелесть, в этом швейцарском платьице в красно-белый горошек похожа на принцессу. А теперь скажи мне: ты не боишься его запачкать? Не боишься, что упадешь и поцарапаешь свои новые туфельки?

– Она не испачкает платье и не поцарапает туфли, – подала голос миссис Пенмарк. Она немного помолчала, словно мысленно спорила сама с собой, а потом добавила: – Рода никогда ничего не пачкает, хотя я не понимаю, как ей это удается. – Уловив вопросительный взгляд соседки, Кристин добавила: – Мне хотелось, чтобы Рода оделась как остальные дети, но она решительно запротестовала… Что ж, раз дочка пожелала надеть одно из своих лучших платьев, у меня не нашлось веских возражений.

– Мне не нравятся комбинезоны, – неохотно пробурчала Рода. – Они не… – Она смолкла, словно не желая заканчивать фразу, и миссис Бридлав, радостно рассмеявшись, спросила:

– Ты имеешь в виду, что комбинезоны слишком неженственные, не так ли, детка? – Она еще раз обняла девочку, терпеливо сносившую нежеланные ласки, и восторженно защебетала: – О моя старомодная крошка! Моя маленькая оригиналка!

Вскоре, когда все уже были готовы к отъезду, Рода отправилась к себе в спальню, чтобы надежно спрятать кулон для сохранности, и, когда девочка сошла с ковра, туфельки застучали по паркету громким стаккато.

– Ты отбиваешь чечетку не хуже мистера Фреда Астера, когда он танцует на лестнице, – заметила миссис Бридлав. – Что у тебя за подошвы такие? Последняя новинка, о которой я знать не знаю?

Рода вернулась, оперлась рукой на плечо Моники и послушно терпела, пока та по очереди поднимала ее ступни и рассматривала новые туфли. Тяжелее обычных, они предназначались специально для детских игр, а массивные каблуки были укреплены металлическими набойками в форме полумесяца. Рода объяснила:

– Я быстро снашиваю туфли, и, чтобы они дольше прослужили, мама велела сапожнику прибить эти железяки. Как по-вашему, хорошая мысль?

– Это было предложение Роды, не мое, – возразила Кристин. – Боюсь, я не могу поставить новшество себе в заслугу. Вы же знаете, какая я по большей части рассеянная и непрактичная. Мне бы подобное и в голову не пришло. Так что идея целиком и полностью принадлежит Роде.

– По-моему, замечательные набойки, – торжественно заявила девочка. – Они экономят деньги.

– О, моя милая маленькая скряга, – восхитилась Моника, – бережливая моя хозяюшка! – Она опять порывисто обняла девочку и добавила: – Что же нам с ней делать, Кристин? Скажите мне, что делать с этой необыкновенной крохой?

Позднее, выходя из дома, все трое остановились на мраморных ступенях крыльца, потому что дворник Лерой Джессап как раз поливал из шланга мощеную дорожку, ведущую от подъезда к улице. Он работал с тем сердитым усердием, какое брюзги частенько привносят в самые обычные занятия, словно призывая небеса в свидетели проявленной к ним несправедливости; губы его шевелились в такт движениям рук, с наслаждением проговаривая вслух сварливые филиппики, ибо в уме он беспрестанно пережевывал якобы нанесенные ему обиды, которые вынужден был сносить молча, так как являлся одним из самых униженных существ на свете, несчастным сыном жалкого издольщика, убогой жертвой системы угнетения, как давным-давно признали все, кто хоть что-то понимает.

Лерой заметил на крыльце двух женщин и девочку, но притворился, будто не видит их, и не отвел шланг от залитых водой каменных плит, чтобы дать жильцам пройти, а вместо этого повернулся в сторону улицы и, старательно пряча глаза, направил струю ввысь, так что компании на ступеньках пришлось отпрянуть на верхнюю площадку крыльца. Дворник прикрыл рот рукой, чтобы не выдать, как позабавил его их испуг.

Миссис Бридлав кротко попросила:

– Лерой, будьте добры, уберите шланг. Нам надо дойти до машины моего брата. Мы и без того опаздываем на пикник.

Дворник притворился, что не слышит: он хотел сполна насладиться сценой. Моника, потеряв терпение, крикнула:

– Лерой! Вы что, совсем оглохли?

Тот нахально уставился на нее, точно еще не решил, что делать дальше, а затем нехотя отвел шланг, направив струю на газон.

– У меня полно работы, – пробурчал он. – Но вам, видать, и невдомек, верно? У меня нет времени разъезжать на машинах и устраивать пикники. Мне некогда.

Лерой стоял подбоченясь и думал о том, как несправедлив к нему мир. У него нет большой квартиры с толпой расторопной прислуги, нет хорошего автомобиля, чтобы кататься по округе, ему вообще не на чем ездить, если не считать старой развалюхи, которую даже в утиль не сплавишь. Нет у него и приличной одежды, а в детстве он не ходил ни в какие там частные школы, которые стоят чертову кучу денег и где без передыху устраивают для своих никчемных учеников пикники и развлечения. Нет, господа! Он топал в школу сам, пешком! В любую погоду! И чаще всего босиком. Но при этом был куда толковее большинства богатеньких балбесов, у которых есть все, чего душа пожелает. Стоит только захотеть, и он сможет в любой момент выставить этих недоумков на посмешище…

Дворнику было бесконечно жаль себя. Да, господа! В возрасте Роды у него ничего не было – и по сей день ничего нет. Весь мир сговорился, чтобы обманом лишить его того, что принадлежит ему по праву. Лерой неподвижно наблюдал за тем, как две женщины и девочка опасливо прокладывают путь по мокрым каменным плитам, но, когда они добрались до уличного тротуара, резко развернулся. Шланг у него в руках взметнулся и обрызгал водой ноги этих дамочек, которых Лерой столь глубоко презирал.

Миссис Бридлав, уже открывавшая дверцу машины, патетически уронила руку и закрыла глаза; ее лицо и шея приобрели темно-коралловый оттенок. Она медленно досчитала до десяти, после чего весьма учтивым тоном произвела подробную мысленную диагностику внутреннего состояния Лероя: прежде она видела в нем человека психопатического склада, эмоционально незрелого, одержимого навязчивыми идеями и подверженного необъяснимым вспышкам гнева, но теперь, после выходки, свидетельницей которой она только что явилась, впору задаться вопросом, не слишком ли мягок ее диагноз. Похоже, Лерой определенно шизофреник с ярко выраженными параноидальными наклонностями. И еще: она сыта по горло его нахальством и грубостью – и остальные жильцы дома всецело разделяют это мнение. Возможно, ему неизвестно, но именно по ее милости у него сейчас есть работа: другие съемщики (включая ее брата Эмори, который едва ли потерпит подобные дерзости) собирались потребовать увольнения Лероя Джессапа, но она вступилась за него – не потому, что одобряла его поведение, но потому, что считала дворника человеком неуравновешенным и почти не способным нести ответственность за некоторые из своих бессмысленных поступков.