В те недели в Риме Чайковский, как может, отбивается от возобновления старых и появления новых знакомств, но по вечерам иногда бывает в опере. Об одном из представлений в последних числах декабря он пишет Анатолию:

«Был в опере, где слушал „Северную звезду“ Мейербера, в коей Петр Великий очутился в Финляндии, причем декорация изображает швейцарский ландшафт, а народ одет в русские костюмы; тут же Меншиков продает пирожки. Смешно и глупо ужасно…»

21 февраля 1882 г. Чайковский уезжает из Рима в Неаполь, чтобы вскоре через Флоренцию, Вену и Варшаву вернуться в Россию.

Последний приезд в Рим состоялся в 1890 г. После нескольких месяцев во Флоренции, где он сочинял «Пиковую даму», пятидесятилетний Чайковский в начале марта решает для окончательного завершения оперы ехать в Рим. Для этого он рассылает сразу в несколько римских гостиниц письма с просьбой принять его на определенных условиях: тихие комнаты, хороший инструмент и т. д. Однако дней через десять выясняется, что в римских отелях «все полно», и Чайковский решает остаться во Флоренции.

Лишь 8 апреля 1890 г. Чайковский приехал из Флоренции в Рим со слугой Назаром и поселился в маленьком «Hôtel Molaro» на Via Gregoriana. В тот же день в письме Модесту он сообщает, что «сначала их поселили в огромный, с претензиями на роскошь, но очень неудобный номер», но потом они перешли в освободившуюся «прелестную квартирку на верхнем этаже»:

«Я очень доволен помещением. По радостному чувству, которое охватило меня сегодня, когда я вышел на улицу и понюхал знакомый римский воздух, увидел столь когда-то знакомые места, я понял, что сделал величайшую глупость, поселившись не сразу в Риме. Впрочем, не буду бранить бедную, ни в чем не повинную Флоренцию, которую, сам не знаю почему, возненавидел и которой между темя должен быть так благодарен за то, что без помехи написал „Пиковую даму“».

В Риме Чайковский продолжает работу над оркестровой партитурой «Пиковой дамы». На этот раз его письма буквально пестрят восклицаниями: «От Рима в восторге!», «Милый, милый Рим!» и т. п. и сетованиями на то, что ранее для творчества он избрал «скучнейшую до гомерических размеров Флоренцию». Он с радостью посещает собор Св. Петра, Сикстинскую капеллу, Пантеон, но все больше скучает по России и в одном из последних писем Модесту из Рима пишет:

«Расположение духа моего здесь гораздо лучше; но скажу тебе откровенно, что я только и живу предвкушением совершенно невероятного счастья и блаженства вернуться домой!!!»

Чайковский выехал из Рима 29 апреля 1890 г. и уже через пять дней был в Петербурге. Это было шестое по счету и, как оказалось, последнее посещение великим композитором Вечного города.

Павел Николаевич Милюков

Павел Николаевич Милюков (15. 01. 1859, Москва – 31. 03. 1943, Экс-ле-Бен, Франция) – историк, политический деятель, лидер Конституционно-демократической партии, депутат III–IV Государственных дум, министр иностранных дел первого Временного правительства (1917).

После окончания с серебряной медалью Первой московской гимназии поступил на историко-филологический факультет Московского университета. В 1880 г. за активное участие в студенческих кружках был исключен из университета (с правом восстановления через год). Потерянные для учебы месяцы решил занять давно планируемым большим путешествием по Италии (оно состоялось в мае-августе 1881 г.).

Готовясь к путешествию по Италии, Милюков с благодарностью вспоминал своего университетского профессора, знатока Италии Ф. И. Буслаева:

«Профессор постоянно возвращался к своим воспоминаниям об Италии. Помню, раз он вдруг заговорил о картине Мантенья как образце раннего итальянского реализма. Другой раз он движениями рук объяснял, как он научился одним осязанием различать настоящую греческую скульптурную работу от римской. Такие проблески запоминались, возбуждали любопытство и будили настоящий интерес. Я как раз и поставил своей исключительной задачей знакомство с греко-римской скульптурой и с живописью раннего Возрождения. Я не обещал себе наслаждения природой или наблюдений над обществом недавно объединенной Италии; не обещал даже непосредственного наслаждения искусством. Я почему-то считал себя на это решительно неспособным. Суровой и единственной целью должно было быть изучение».

Милюков выработал маршрут, которого потом строго держался: остановка в Венеции; потом Падуя («для фресок Джотто в Arena»); потом Болонья («для Святой Цецилии Рафаэля»); потом Пиза («не столько для падающей башни, сколько для Campo Santo со знаменитой фреской Орканья»); потом во Флоренцию («на которую – по ее значению для раннего Возрождения и для его расцвета – я полагал от одной до двух недель»); потом Сиена («где меня интересовал собор и особая школа живописи»); потом Рим («На Рим – на Палатин и Ватикан – я назначил себе целый месяц»). «Оттуда остаток времени предназначался для Неаполя и Помпеи, а в качестве баловства – для поездки в Неаполитанский залив и на Капри».

Что касается итальянского языка, то Милюков считал, что справится с ним «довольно свободно»;

«Я учился по-итальянски у нашего милого университетского лектора Мальма, шведа, гримировавшегося не то под итальянца, не то под испанца, – с длинными белыми волосами и эспаньолкой. Проведя слушателей через „Promessi Sposi“ Манцони, он довел нас до Данте и прочел с нами несколько песен „Divina Commedia“».

Милюков выехал в Италию поездом через Варшаву и Вену:

«Варшава, при проезде с вокзала на вокзал, показалась мне, по сравнению с Москвой, настоящим европейским городом – первым, который я видел. Что же сказать о впечатлении, произведенном Веной! Я потом много раз бывал в этой красивой столице. Но тогда восторг мой достиг высшей точки. Мне казалось, что лучше этого я уже больше ничего не увижу. Мы остановились в отеле „Метрополь“. Этот сравнительно скромный отель мне представился верхом комфорта и роскоши. А венский кофе с не тонущим куском сахара на сливочной пенке и с непременным стаканом ледяной воды!».

Венеция поразила Милюкова, но он поставил себе задачу «не поддаваться внешним впечатлениям»:

«Мой план был не любоваться, не восторгаться, а учиться». Следующим городов была Падуя, где его ждали ранние фрески Джотто в Arena: «Это было для меня настоящее пиршество. От квадрата к квадрату я переходил, сличая описание с фреской и выслеживая штрихи новизны в рамках строгой традиции. Джотто – но это уже ранняя Флоренция! Джотто – современник Данте! Но подождем. Надо не умиляться, а учиться!»

«Система», избранная Милюковым, «дала окончательную трещину» в Болонье:

«Перед святой Цецилией Рафаэля я долго стоял, забыв о всех своих планах. По своей неподготовленности я не видел раньше репродукций этой картины в красках – и очутился сразу перед оригиналом. Своего впечатления я не могу передать. От картины веяло поистине неземной гармонией (и музыкой, моей милой музыкой). Гармония в диспозиции рисунка, в повышающейся градации настроений окружающих персонажей, и, после Венеции, – в такой бережливой сдержанности красок! Но – дальше, дальше…».

Дальше была Пиза, где на местном Campo Santo Милюкова ждала фреска Андреа Орканьи «Торжество смерти», о которой ему еще в университете рассказывал профессор Буслаев:

«Но фреска плохо сохранилась, и я уже знал ее по снимкам; может быть, поэтому она не произвела на меня ожидаемого впечатления… Падающая башня Пизы произвела впечатление больше тем, что с ее верхней площадки я наблюдал сменяющиеся краски солнечного заката в море».

Милюков посетил потом Флоренцию, которая в тот раз «не далась ему»: «В ней надо жить, чтобы полюбить ее и ее скрытые сокровища». Милюков стремился в Рим, куда он приехал, коротко посетив Сьену.

В Риме Милюков за 40 лир в месяц снял комнату на via Sistina рядом с Trinita dei Monti:

«Дешево тогда жилось бедному студенту. Надо мной был Monte Pincio со своими виллами и пиниями, подо мной – знаменитая лестница, спускавшаяся к Piazza di Spagna».