Он поднял голову.

— Какие еще служилые?

— Которые пока служат кому попало, а их отцы с прочей родней решили, что я могу устроить их к тебе.

Иван хмыкнул и отодвинул бумагу и спросил подробнее.

Я рассказал обо всех просителях, начиная с Гаврилы.

— Все к тебе сами пришли?

— Один за другим. Еще день-два, и мне придется взять человека, чтобы отгонял следующих.

Иван усмехнулся.

— Гнать никого не надо.

Я ожидал другого ответа.

— Они мне работать мешают.

— А мне люди нужны.

Он объяснил. Люди при его дворе постоянно менялись: кого-то государь забирал на другую службу, кто-то старел. Другие справлялись с прежними обязанностями, но поручать им большее Иван не хотел. Новых все равно приходилось искать.

— Если сами просятся, тем лучше. Хоть выбирать будет из кого.

— Значит, мне их просьбы принимать?

— Можешь принимать их возле лошадей. Там тебе привычнее.

Говорил он серьезно. Отшутиться явно не получилось бы.

Иван повернулся к писцу.

— Записывай, кто за кого просил. И где человек ныне служит.

Потом посмотрел на меня.

— Места никому не обещай. И не отказывай пока. Посмотрим, кто к тебе еще придет.

Я вздохнул и начал с Гаврилы Кострова.

На следующее утро у конюшни снова появился Степан Шестак. Рядом с ним держался худой подросток лет пятнадцати, длиннорукий, еще не раздавшийся в плечах.

— Алешка, младший мой, — представил его Степан.

Парень поклонился. На меня посмотрел мельком, кажется, его больше занимали лошади, которых выводили из сарая после кормления.

— К Ивану Ивановичу? — спросил я.

— Нет. К тебе.

Степан сказал это и я сразу насторожился.

Федька тоже смотрел на меня серьезно и доверчиво. Хотел учиться, таскался следом. Расспрашивал про лошадей и старался оказаться рядом, когда я работал. Потом приполз к моей двери с ножевой раной и умер у меня на руках. Я до сих пор помнил его: «Сухой».

Одного мальчишки оказалось достаточно.

— Нет, Степан.

Тот даже толком не успел объяснить просьбу.

— Ты хоть выслушай.

— Выслушаю. Ответ все равно тот же.

Алешка опустил глаза. Степан нахмурился.

— Я его к тебе в ремесло привел. Старший мой к седлу да оружию сам тянулся. Этого сколько ни гонял из конюшни — через день опять там. Саблей машет кое-как, зато больного жеребенка до утра бросить не может. Пусть учится тому, к чему руки лежат.

— При мне люди не только копыта чистят.

Степан понял, о чем я.

— Знаю прежнюю твою службу. Мальчишку туда никто не зовет.

— Хорошо бы.

Я посмотрел на Алешку.

— Сам чего хочешь?

— Коней лечить.

— Почему?

Вопрос его озадачил.

— Нравятся они.

Из соседнего прохода в это время вывели молодую гнедую кобылу. Конюх повел ее к столбу, собираясь расчистить переднее копыто. У стены кто-то задел деревянное ведро и с грохотом покатил его к бочке. Кобыла дернулась в сторону и натянула повод.

Конюх выругался и подтянул ее. Алешка пялился на все это, пожирая ситуацию глазами.

Я спросил:

— Часто возле коней бываешь?

— Каждый день, когда дома.

Он помогал, чистил лошадей и кормил. Умел водить в поводу. Дважды был при жереблении, во второй раз звали местного коновала.

— Что делал коневал?

— Проверял, как жеребенок лежит. Потом руку вводил. Велел тянуть, когда кобыла тужилась.

— А ты?

— Воду носил. Жеребенка потом растирали.

— Копыто расчистить можешь?

— Переднее — могу.

— Заднее?

Алешка помялся.

— Если лошадь спокойная.

— А если хромает?

— Посмотрю, где горячо, камня нет ли. Можно глиной обложить.

— Зачем?

— У нас так делают.

— И помогает?

Он подумал.

— Иногда.

— А иногда просто ногу пачкает.

Степан покосился на сына. Алешка остался при своем: глину рано забраковали.

Мне он нравился, если честно. Передо мной стоял обычный мальчишка, нахватавшийся полезного вместе с ерундой. Только хотел ли я брать за него ответственность?

Я снова вспомнил Федьку, на корточках возле лошади, с очередным вопросом. Если бы я тогда велел ему держаться подальше от моих дел, остался бы он жив? Ответа у меня не было. Второй раз проверять это на чужом сыне я не хотел.

— Степан, забирай его домой.

Алешка вскинулся.

— Я мешать не стану. Могу чистить, воду носить. Что скажешь — сделаю.

— И без тебя есть кому.

Степан посмотрел хмуро.

— Ты чего-то опасаешься?

Он знал прежнюю службу Сухого и вполне мог понять причину.

— У меня рядом слишком много государевых дел. Парню там делать нечего.

— Так он в них и не полезет.

Федька тоже никуда лезть не собирался. Однако ж убил его кто-то и явно это связано со мной.

— Потому и обещать ничего не стану.

Степан помолчал, потом спросил:

— А при конюшне бывать можно? Обычную работу посмотреть, помочь. За тобой хвостом ходить не будет.

Алешка смотрел на меня с таким ожиданием, что я сжалился. Надеюсь, не пожалею об этом.

— Иногда, когда сам скажу. За мной по дворам таскаться не будешь. Услышал?

— Услышал.

— И всему, чему тебя здешние коневалы учили, не верь.

Он нахмурился.

— А если правильно учили?

— Это мы еще разберемся, правильно или нет.

Степан увел сына. Я вернулся к работе и только тогда сообразил: собирался отказать, в итоге разрешил Алешке приходить.

До обеда хватило забот. У одного обозного жеребчика подпругой стерли шерсть, еще у двух лошадей после дороги пришлось проверить копыта. Конюхи спорили из-за кормления недавно прибывшей пары. Про Шестака я почти забыл, пока меня не позвали к Ивану Ивановичу.

Царевич разбирал бумаги. Возле стола сидел тот же писец, который вчера записывал имена.

— Говорят, к тебе теперь еще и учеников приводят.

Он что, поставил возле меня соглядатаев?

— В Москве видать решили, что одной работы мне мало.

— Шестаков сын?

— Он.

— Годится?

— К лошадям присматривается, вопросы задает. Еще уверен, что горячую ногу надо глиной мазать.

Иван усмехнулся.

— Значит, учить есть чему.

— Я его не взял.

— Почему?

Я помолчал.

— Мальчишкам рядом со мной в последнее время не слишком везет.

Иван как-то странно посмотрел на меня, по-доброму.

— Федька погиб не из-за коневальского дела.

— Ему хватило оказаться рядом.

Царевич не стал спорить. Посмотрел на список, который лежал перед писцом.

— С учеником сам решишь. А этих по одному смотреть долго. Сколько набралось?

— Семеро, Государь. Еще про двоих спрашивали, имен пока не дали.

Иван велел писцу взять новый лист.

— Передай всем: завтра пусть приходят вместе. Шестаков сын тоже. Посмотрим разом, кто чего умеет.

Я собирался уходить, когда Иван Иванович задержал меня.

— Погоди. Еще дело есть. Отец ответ дал.

Я остановился. За последние недели от людей со словами «государь велел» не стоило ждать чего-нибудь приятного.

Иван посмотрел на меня.

— Чего насупился? Для тебя весть добрая. Я же просил оставить тебя при мне. Отец согласился.

Я сперва решил, что понял неправильно. Целую грамотку же на меня накатали, а тут на тебе…

— Совсем?

— А как еще можно оставить?

— Мало ли. До первого приказа или до очередного мертвого слуги.

Иван усмехнулся.

— Сухой всем когда-нибудь понадобится. Только служить будешь при моем дворе. Отец так и велел.

Теперь я понял и несколько секунд молчал, потому что радость оказалась неожиданно сильной. За все время после моего появления здесь мою судьбу решали другие. Бельский мог вызвать среди ночи, государев человек — велеть явиться. В конюшне мне назначали работу и надзор. С Иваном все тоже начиналось с царского приказа, только за прошедший месяц мы успели привыкнуть друг к другу настолько, что рядом с ним я хотя бы понимал правила.