— Богдан Яковлевич людей собирает. У женского двора сегодня говорили, что скоро обратно поедем.

Я стал жевать чуть медленнее.

— Скорее всего.

— Тебя тоже?

— Государь велел меня вернуть под караулом, когда здесь закончат с учебой. Значит, когда-нибудь повезут.

Я сказал это привычно с усмешкой, но она осталась серьезной.

— Ты все про это смеешься.

— Так удобнее, чем каждый раз пугаться.

Аксинья опустила глаза на сложенное полотно.

— С другими как хочешь. Со мной не надо так.

Похоже, ей надоело угадывать, когда я действительно спокоен, а когда отшучиваюсь.

— Хорошо, — сказал я. — С тобой постараюсь.

Она подняла глаза.

— В Слободу не хочешь возвращаться?

Хотелось отшутиться, я собрался сказать что-нибудь про государево гостеприимство и бесплатное содержание в порубе, но сдержался.

— Да, — ответил я. — Там слишком многое может повернуться в любую сторону.

Аксинья медленно выдохнула.

— Елена Ивановна тебя не отдаст просто так.

— Это как раз может только все усложнить. Царевич тоже за меня вступится. А когда отец с сыном начинают спорить… не хочу я быть причиной этого спора.

После недавней истории в Слободе объяснять смысл фразе не надо было.

Несколько мгновений мы стояли молча. Снаружи кто-то тащил ведро. В стойле мерин переставил ногу и шевельнул ухом.

Аксинья дождалась, как я поем.

— Завтра опять приду рыжую посмотреть.

Я посмотрел на нее.

— Приходи.

Она чуть улыбнулась, затем поправила платок и ушла к гостевому двору.

Я еще немного постоял у стойла, потом вернулся в проход. Микита объяснял другому пареньку, почему рыжий мерин не падает, хотя спит стоя.

Наверное, нужно будет навещать выздоровевшую кобылу, чтобы видется с Аксиньей, иначе другого повода выйти за монастырские стены я не найду. Хотя мне и дали свободу, но не стоит ею злоупотреблять, а тут отличный повод ля коновала — жеребая Елены.

Наутро я снова оказался возле хозяйственных книг, хотя запала уже не чувствовал. С овсом все постепенно становилось понятно. В огромном монастырском хозяйстве каждому поручали свое дело. В селе был староста, над несколькими селениями могли поставить монастырского слугу. Хлеб принимали при амбаре, выдачу записывали отдельно.

В строках по Вышнему несколько раз попадался некий Степан Вешняк. Мне объяснили, что он сидит на тамошнем ключе — ведает целой группой монастырских владений. Через него собирали зерно и подводы; он же разбирался с крестьянскими повинностями и расчетами. При таких обязанностях его имя в книге вполне могло встречаться часто.

До полудня я успел только сверить с Ларионом очередную выдачу, когда у внешних ворот кто-то заругался. После смерти Федьки и ночной истории с Еленой незнакомых людей теперь проверяли очень тщательно. Я сперва решил, что опять поймали кого-нибудь из приезжих слуг, и вышел.

У ворот стоял худой мужик лет тридцати пяти, с обветренным лицом и дорожным мешком через плечо. Рядом женщина в потертом платке прижимала к себе мальчика лет пяти или шести. Тот время от времени кашлял и прятал лицо в материнскую одежду. Стоять спокойно он тоже не мог, все переступал с ноги на ногу.

На земле лежали узел с пожитками и небольшая плетеная корзина. Все, что семья сумела унести на себе, помещалось возле одной монастырской створки.

Напротив них горячился бородатый мужчина в добротном кафтане. С ним приехали еще двое.

— Отче игумен, ушел тайно, до света, — говорил он подошедшему Евфимию. — Из Вышнего вышли всей семьей, добро собрали. Вешняк велел вернуть, пока дальше Волока не ушли.

Крестьянин перебил его:

— Не тайно я, отче. Вешняку говорил: к Юрьеву сроку пойду. Пожилое отдам, что положено, и уйду. У меня другой двор принят.

Вот и Юрьев день.

В школе на это отводили примерно полстроки: крестьянин мог перейти от одного владельца к другому около осеннего Юрьева дня, заплатив пожилое. Неделя до, неделя после — что-то такое я помнил еще с тех времен. А пожилое платили хозяину за сам уход со двора и земли. Долги считались отдельно.

Теперь передо мной стоял такой крестьянин со всей семьей, а я пытался вспомнить подробности из школьного учебника.

Бородатый сразу вспылил:

— Какое тебе пожилое? На тебе семь рублей долгу да хлеб! Ты сперва монастырское отдай, тогда про выход заикайся.

Мужик даже отступил.

— Семь? Откуда семь-то? Я таких денег сроду не видел! Конь пал — хлеб брал, это правда. Потом овсом отдавал. На подводах ходил, лес возил. В прошлом году Вешняк четыре называл. Теперь семь откуда?

Евфимий дал обоим выговориться и спросил у бородатого:

— Ты кто?

Тот представился Кузьмой, человеком Вешняка. Потом игумен повернулся к крестьянину, узнал имя — Федот Семенов — и спросил, куда тот собирался.

Федот отвечал осторожно. За Волоком ему обещали пустующий двор. Еще весной боярский человек сказал: коли сможет выйти по сроку и рассчитаться, примет семью.

Кузьма фыркнул:

— Какой нынче выход? Заповедано.

Тут я насторожился. Заповедные лета я тоже помнил. Если бы не увлечение той картиной и не прочитал бы подробностей: при Иване Грозном переходы начинают запрещать, потом закрепощение усиливается дальше. А вот точный год и порядок введения запретов я смутно помнил. Кажется, историки и сами спорили, когда именно и на каких землях это началось. Во всяком случае, про единый государев указ «с сегодняшнего дня всей Руси стоять на месте» я ничего уверенно сказать бы не смог.

— Кто заповедал? — спросил Евфимий.

Кузьма сразу сбавил тон.

— Вешняк говорил, нынче выходов не давать.

— Откуда у него такое распоряжение?

— Из монастыря, должно быть.

— Видел?

— Нет, отче.

Игумен повернулся к одному из своих людей.

— Поднимут государевы грамоты, что по нашим вотчинам нынче пришли. И записи монастырские посмотрят. Тогда узнаем, что велено по Вышнему.

Кузьма прикусил язык.

Женщина тем временем почти не слушала спор. Мальчик снова закашлялся, и она присела перед ним поправить зипун.

— Отче, хоть под крышу пустишь? С ночи в дороге, малец продрог.

Я подошел чуть ближе. В человеческие врачи я себя не записывал, но стоять в стороне, пока ребенок кашляет на холоде, тоже не мог. Он дышал нормально, губы были обычного цвета. Нос забит, глаза слезятся. Пока похоже на простуду.

— Давно кашляет? — спросил я.

Женщина посмотрела на меня настороженно.

— Третий день. Вчера почти отпустило, а ночью опять.

— Жар был?

— В дороге не разберешь. Руки у него ледяные.

Я обратился к монастырскому человеку:

— Согреть его надо. Воды теплой дать понемногу. Если жар поднимется или дышать станет тяжело, пусть позовут того, кто детей лечит.

На большее я не полез.

Евфимий распорядился оставить семью при гостевом дворе до разбора. Женщина перекрестилась и сразу взялась за узел, словно боялась, что игумен передумает.

Заговорил Федот. Два года назад у него пал единственный рабочий конь. Весной пришлось нанимать соседского, а семенное зерно он взял через Вешняка. После урожая часть вернул овсом. Потом несколько раз ходил с монастырскими подводами и возил лес. По его словам, Вешняк обещал часть работы зачесть в долг.

— Сколько хлеба взял? — спросил Евфимий.

Федот уверенно назвал меру. А сколько именно вернул, сказать затруднился. Помнил, когда возил мешки и ходил с подводами, но в числах путался.

Жена, уже собиравшаяся идти за сторожем, остановилась.

— После Петрова дня два раза ездил. Потом после сенокоса еще. Тогда колесом ногу ушиб.

— Точно, — подхватил Федот. — И овес отдавал после жатвы, пять мер…

— Четыре, — вмешался Кузьма. — Пятую тебе опять на семена записали.

— Так ту меру я потом вернул!

Через минуту они спорили уже о том, какая подвода была обычной повинностью, а какую обещали считать в погашение долга.

Точь-в-точь как у меня на приеме. Хозяин говорит: «Лекарство давал». Спрашиваешь какое — белое. Сколько давал — пока не кончилось. Только Федот пытался вспомнить, что за два года вернул монастырю и сколько отработал в счет долга. От этого зависело, где будет жить вся его семья.