Иван Васильевич проводил его глазами, затем посмотрел на Бельского и Сухого. Решение, которое утром казалось одним из возможных, теперь стало гораздо яснее. Ивана Ивановича надо занять, пусть побудет несколько дней вдали от Слободы.

Бельский стоял рядом, Сухой ждал у стены. Иван уже собирался вернуться к разговору, ради которого его вызвали, когда вошел дворовый слуга и доложил Бельскому, что у гонца с западной дороги возникла заминка. Лошадь после перегона привели к конюшне, после снятия седла она начала беречь переднюю ногу, а ямской человек требует коня обратно: до своего яма ему еще возвращаться, там сменных голов мало.

Иван сперва хотел вспылить и велеть конюшенным самим разобраться. Потом посмотрел на Арсения. Все, что Государь знал о его работе, пока пришло со слов: Бельский рассказывал про Воронца, конюхи — про корм, лекарские люди — про царевича.

— Пойдем, — сказал Иван. — Заодно увижу, что ты там с конями делаешь.

Сухой поклонился, явно озадаченный тем, что прлисходит. Государь заметил, как у Сухого ушло напряжение из плеч.

Во дворе пахло мокрой землей и навозом. Гнедого мерина расседлали. Тот стоял, опустив голову, потом переступил. Рядом сердито переминался широкий в плечах ямской человек лет сорока, с дорожной грязью на сапогах. Он низко поклонился.

Арсений подошел к мерину, однако к ноге не сунулся.

— Откуда его взяли?

Ямщик назвал ям и добавил, что до Слободы быстро шли: гонец вез срочную весть.

— До этого сколько стоял?

— Дык, как положено.

— Сколько?

— С полдня, может, меньше. Утром другого человека вез.

Арсений спросил, далеко ли тот ходил, когда мерина поили, чем кормили перед нынешним перегоном и кто затягивал подпругу. Ямщик отвечал все менее охотливо, косясь на Государя. Иван слушал недолго и тоже начал раздражаться.

— Сухой, ты его лечить будешь или родословную изучать?

Арсений повернул голову к Государю.

— Если он утром уже ходил и мало отдыхал, это одно. Если свежим вышел и захромал только сейчас — другое. Я потому и спрашиваю.

Иван махнул рукой, позволяя продолжать.

Ямщик, поняв, что отделаться двумя словами не выйдет, начал подробнее рассказывать. Утром мерин сделал короткий перегон, вернулся, постоял. Потом пришел человек с приказом дать лучшую из свободных лошадей. Перед выездом коню насыпали овса, воды дали немного, чтобы в дороге не тяжел был. Седлал помощник, торопились.

После этого Арсений осмотрел животное. Провел рукой по шее, посчитал что-то, несколько раз провел мерина шагом по двору. Потом снял потник, раздвинул шерсть на холке и присел к передней ноге. Ивану подробности были малоинтересны, зато он отметил порядок действий, Сухой выяснил, что с конем делали, и только потом полез искать, где у того болит.

На холке оказалась свежая натертость. Левая передняя подкова плохо держалась, один край уже отходил. Арсений поднял копыто еще раз, попросил подать клещи и показал место ямщику.

— Тут гвозди разболтало. До яма он, может, и дойдет. А может, сорвет подкову раньше.

— Подкуем там, — ответил мужик. — Мне домой надо. Если эту оставить, на яме опять дыра. Сегодня еще государев человек пойдет — чем его везти?

Он не сердито говорил, устало. Иван Васильевич спросил:

— Сколько у тебя сейчас свободных лошадей?

Ямщик назвал число, потом добавил еще двух, которых лишний раз старались не трогать: один старый, второй недавно потянул ногу. Если гнедого оставить здесь, следующего гонца придется посадить на коня, который сегодня уже ходил.

Арсений поднялся и отряхнул ладони.

— А если этот вернется и по дороге совсем захромает, сколько он у тебя потом простоит?

Мужик пожал плечами.

— Кто ж знает. Если подкову только сорвет — день. Если копыто разобьет — дольше.

Арсений снова подошел к мерину и объяснил, что сейчас видит две беды: конь устал после двух выходов за день, а седло натерло кожу. Само по себе это поправимо. Если добавить еще один быстрый перегон и плохо держащуюся подкову, можно получить хромого коня на несколько дней, а то и дольше.

Ямщик потер щеку и внимательно посмотрел на мерина.

— Так мне что, пешком назад идти?

— Зачем пешком? — вмешался Иван. — Другого дадут до твоего яма. Этого оставим здесь, пока подкову поправят и холка подсохнет.

Мужик поклонился и тут же сказал:

— Государь, другой тоже чей-то. Я привезу его к себе, а хозяин потом спросит.

— Пусть с меня спросит, — ухмыльнулся Царь.

Ямщик перестал спорить, только попросил коня, который сможет вернуться тем же днем. Иван Васильевич велел конюшенным подобрать подходящего.

Арсений распорядился мерина не кормить овсом сразу. Дать спокойно отдышаться, потом напоить, позже предложить хорошего сена. Подкову снять и поставить заново, натертую холку оставить в покое.

Иван смотрел на него и начинал понимать, почему Бельский говорил о Сухом с таким раздраженным интересом. Обычный коневал давно бы уже мазал холку или ругался на подковщика. Этот сначала выспросил все.

— Ты всегда столько спрашиваешь? — поинтересовался Государь.

Арсений усмехнулся.

— Когда дают время — да. Лошадь же сама не расскажет.

Ямщик, успокоившись, вернулся к своей заботе:

— Только если так каждого оставлять, Государь, у нас правда коней не хватит. Сегодня этот, завтра другой.

Иван посмотрел на Сухого. Тот ответил после короткой паузы:

— Он прав. После всякой потертости с работы снимать нельзя. Здесь мерин дважды ходил, устал, подкова плохо держится, холка натерта. Все вместе мне не нравится. По отдельности я бы его оставлять не стал.

Государь спросил ямщика:

— Если этот конь вернется завтра на твой ям целым, тебе легче будет?

— Конечно легче.

— А если сегодня догонишь и потом неделю лечить станешь?

Мужик поморщился.

— Тогда хуже.

Царь больше ничего не добавил. Арсений еще раз осмотрел ногу и попросил утром показать мерина ему перед отправкой. Если хромота останется, путь отложат. Если пойдет ровно и подкова будет в порядке, вернут на ям.

Государь уже собирался уходить, когда остановился.

— Сухой, много таких по дороге губят?

Арсений посмотрел на ямщика, потом на мерина.

— Не знаю, Государь.

— Совсем?

— Про эту лошадь могу сказать. Про остальных — нет.

Бельский, стоявший чуть поодаль, перевел взгляд на Царя. Иван Васильевич еще раз посмотрел на гнедого мерина и велел конюшенным сделать все, что сказал Сухой. Потом повернулся к выходу со двора.

К бумагам о западной дороге Иван Васильевич вернулся уже после двора. Мысль о гнедом мерине сама по себе его занимала мало; одна лошадь для государства ничего не решала. Царь позвал дьяка и спросил, как отмечают лошадей, выбывших из службы. Тот ответил обстоятельно: павших считают, хромых и испорченных помечают, при нехватке подают сведения и просят замену. Причину иногда записывают, особенно когда случается что-то заметное, только общего порядка тут нет.

— На трех ямах к Псковской дороге велишь рядом писать, отчего коня оставили, — распорядился Иван. — Захромал, подкову сорвал, холку сбил, после какого перегона. Что люди сами знают, то и запишут. Через месяц принесешь.

Дьяк уточнил, какие ямы взять. Государь выбрал из самых нагруженных и на этом закончил. Приставлять к делу новых людей, заводить отдельные книги или гонять Сухого по дороге он не собирался. Если из записи выйдет толк, разберутся дальше. Если выйдет пустая трата чернил — тем и кончится.

Стоявший рядом Бельский, усмехнулся.

Иван Васильевич покосился на него, от чего тот сделал невозмутимое выражение. При дворе все охотно советовали, особенно когда совет мог дать новую должность, землю или людей в распоряжение. Сухой сегодня посмотрел одного коня, сказал про одного коня и на вопрос о всей дороге ответил, что не знает. Для человека Богдана это было едва ли не самой странной чертой из всех.

К полудню вновь пришел Иван Иванович. После утреннего разговора отец ждал от него либо обиды, либо нового захода на Псков. Сын сделал иначе: принес несколько приказных выписок, сел у стола и спросил, какие подводы сейчас идут на запад. Сердился еще, это было видно по тому, как коротко отвечал, когда разговор уходил в сторону, зато к прежнему спору не возвращался.