Хранить зерно двадцать лет невозможно, даже если построить амбар размером с Кремль. Часть запасов съедят мыши или разворуют люди. Остальное испортится от сырости либо потеряет качество. Значит, старое зерно надо постоянно выдавать и продавать, а новое засыпать взамен. Ближе к известным мне годам можно начинать увеличивать резерв.

Покупать хлеб внутри страны перед самым неурожаем поздно: торговцы поднимут цены раньше, чем приказные люди поймут размер беды. За год-два до нее зерно можно закупать через купцов за пределами Руси, пока где-нибудь еще собирают хороший урожай. Одного огромного московского склада все равно мало. Запасы придется держать ближе к дорогам и городам, а зерно постоянно обновлять.

Я понятия не имел, какой объем зерна можно привезти дорогами и сколько возов потребуется одному городу. Другие страны могли пострадать от тех же холодов, а если беда охватит половину Европы, покупать будет почти негде. Для государственных запасов понадобятся приказные люди и огромные деньги. Хлеб надо закупать и охранять, за учетом тоже кому-то придется следить. Одного ветеринара рядом с амбаром явно маловато.

Двадцати лет хватало. Начать следовало здесь и уменьшить падеж хотя бы в одной конюшне. Потом можно взяться за другое хозяйство. Если получится, придется учить людей, и лет через десять у меня, возможно, появится право говорить о таких вещах с кем-нибудь помимо конюхов.

Я дошел в мыслях до племенных стад и государственных запасов, когда у кормовой появился Федька. Рядом с ним стоял человек Бельского. Что, неужели докладывает? Но я ведь ничего не гвоорил, что можно доложить. Вопросы задавал, да, но они не могли спровоцировать аж доклад начальству. Или мелкий прохвост выслуживается?

Я машинально погладил гнедого по шее. Мерин повернул голову и ткнулся носом в мое плечо: выпрашивал ласку. Он вовремя вернул меня к тому, чем мне пока действительно позволяли заниматься.

Богдан Яковлевич просто собирал сведения о человеке, который несколько дней назад вел себя совсем иначе. Так я себя успокоил.

До сих пор сам Бельский интересовал меня главным образом как начальник, от которого зависела моя шея. Теперь я вспомнил кое-что еще.

А ведь Богдан Яковлевич был одним из самых близких людей Ивана Васильевича. Он ведал делами, которых рядовому служилому лучше даже не касаться. За последние дни я встречал его рядом с царем и лекарями чаще многих. Еще я помнил фамилию Бельского в связи с последними часами самого Грозного.

Кажется, позднее его вместе с Годуновым подозревали в причастности к смерти царя. Одни писали об отравлении, другие об удушении. Возможно, все это было поздней байкой.

Да уж, прекрасная компания для человека, решившего разводить овец ради спасения России.

Проверить воспоминания было негде, поэтому я поступил с ними так же, как с остальными сомнительными знаниями о будущем: учел и на веру принимать не стал.

Федька закончил отвечать, и человек Бельского ушел со двора. Мальчишка вернулся к лошадям и некоторое время старательно занимался ведром, хотя там давно все было сделано.

Минут через десять ко мне подошел другой служилый. Он передал распоряжение Богдана Яковлевича немедля явиться к нему.

Замечательно. Просто отлично, Арс.

Глава 14

Ноябрь 1581 года

Александровская слобода, покои Ивана Грозного

Иван Васильевич с утра знал, что сын вновь потребовал бумаги о Пскове. Еще вчера Иван Иванович сам прошел из своих покоев в соседнюю палату, отказался от помощи, поел с аппетитом и только после часа разговора попросил сесть. Сегодня лекарские люди жаловались, что становится труднее удержать его в постели.

Государь этому радовался. Несколько дней назад он вслушивался в дыхание сына и боялся тишины. Иван сердился, спорил, требовал дел и уже расспрашивал, когда ему позволят сесть на коня. Оттого Государь и радовался. До прежней силы было далеко, однако можно было быть спокойным о здоровье царевича.

Мысль о богомолье Иван Васильевич не считал ни ссылкой, ни продолжением болезни.

Иосифо-Волоцкую обитель он хорошо знал. На дорогу нужно время, зато государев сын поедет не гонцом: малыми переходами, с остановками, запасными лошадьми, людьми и всем необходимым. Если устанет — раньше остановятся. Если погода испортится — переждут. После нескольких дней взаперти, такая поездка вернет Ивану ощущение обычной жизни, не отнимет силы.

Была и другая причина, о которой Государь предпочитал пока не говорить даже самому себе. Ему с сыном надо немного разойтись.

Перед глазами до сих пор вспоминался тот вечер. Разгоряченное лицо Ивана, собственный посох в руке, движение, которое уже нельзя было вернуть. Потом кровь. Сын, споривший так, что готов был стену прошибить, теперь лежит.

Иван Васильевич корил себя не за то, что разозлился на сына. Государь обязан был остановиться. Царевич мог спорить, мог просить, мог предлагать иной путь, однако последнее слово оставалось за отцом и Государем. Иначе власть превращается в торг, а что бывает, когда вокруг государева места каждый тянет в свою сторону, Иван слишком рано узнал.

Он еще ребенком видел взрослых мужей, которые говорили от его имени, распоряжались возле него, сводили счеты и ждали когда малолетний великий князь будет во всем слушаться. Одни исчезали, другие приходили им на смену. Кто сегодня кланялся, завтра уже решал, кого пустить к государю. Такое не забывалось.

Правда посох тут был ни при чем.

Можно было приказать. Можно было удалить сына из палаты. Можно было закончить разговор и вернуться к нему через час. Вместо этого Иван позволил гневу выплеснуться и он едва не заплатил за одну вспышку тем, чего не вернешь.

Повторять такое он не хотел.

Поездка в монастырь давала сыну дело, достойное его положения: благодарение за избавление от смерти, молитва о будущем ребенке, за Псков и воинство. Елена поедет вместе с мужем. После случившегося она держалась возле Ивана Ивановича, и Государь видел в этом пользу. В дороге они побудут рядом, вдали от споров и боярских разговоров.

Оставалось подобрать людей.

Богдан Бельский пришел после утреннего разбора бумаг. Иван Васильевич первым делом спросил о сыне и получил тот же ответ, который уже слышал от слуг: ночь прошла спокойно, ел хорошо, ходит сам, голова ясная. При разумном пути дорогу он выдержит.

Тогда государь перешел к Сухому.

— Что про него еще узнал?

Бельский не много говорил. Царевич поправляется после того, как Арсений запретил другие лекарства. В конюшне старшие приняли несколько новых порядков Сухого, хотя сперва спорили, мальчишки за ним ходят и учатся тому, что он показывает.

Иван Васильевич помнил прежнего Арсения. Тот не был глуп. Умел делать порученное, хорошо держался в седле, знал, когда следует промолчать. Богдан ценил его за надежность. Человек, который умеет выполнить грязное дело.

Теперь Сухой больше говорил, объяснял, спорил там, где прежде исполнил бы приказ. Старые конюхи слушали его, а молодые следом таскались. При этом кое-что из собственной жизни он с трудом вспоминал.

Бельский рассказал и о вчерашнем.

В церкви Арсений спрашивал, кто из людей у государева места. Ивану Васильевичу это не понравилось.

— Бориса он раньше видел?

— Видел. И не раз.

— Федора Ивановича знает?

— Должен знать.

Иван Васильевич провел пальцем по краю лежащего перед ним листа. Одна странность еще могла быть случайностью, но несколько — требовали внимания.

— К Годунову подходил?

Богдан ответил, что нет. Ни к Борису, ни к его людям. Записок не передавал, слуг не расспрашивал, про выезды и охрану не узнавал. Государыню и Ирину видел издали.

— Значит, спрашивает тех, кого должен знать, а делать с этими именами ничего не делает.

Бельский согласился.

Иван долго молчал. Подозрение само по себе еще не вина. Если человек готовит дурное, рано или поздно ему придется перейти от вопросов к поступкам. Пока Сухой после своих странных вопросов возвращался к лошадям, копался в корме и объяснял конюшенным мальцам свое коновалье дело.