— Больных показывать. Инструмент давать, но в драку его не пускать.

Савелий принял ответ. Ему было плевать на царские тайны, лишь бы я не мешал работе и под копыта не лез. Благо, он знал, что я толковы с конями, поэтому особых претензий ко мне у него не было.

Мы пошли вдоль стойл. Я молчал, пока Савелий по-деловому перечислял хвори: вороной мерин после гоньбы не пьет, рыжая трехлетка бережет левую ногу. Старик знал каждого коня по кличке и повадке, а хромоту сразу определял.

Лезть со своими порядками я не спешил. Конюхи знали дело: стойла чистили досуха, за копытным рогом следили. Мне бы сначала посмотреть на руки работников, только потом открывать рот.

У одного денника кузнец подчищал трещину на роговой стенке копыта. В другом кобыле промывали содранный на переправе бок. Волос вокруг раны аккуратно остригли, сверху положили чистую холстину. Причин вмешиваться у меня не было.

Возле кормового сарая я притормозил. Сено было сухим и пахло лугом. От мешков с овсом у стены тянуло сыростью.

Савелий перехватил мой взгляд:

— С обоза зерно подмокло. Сухое перебрали, это к стенке смели. Обозным клячам по горсти скармливаем.

— Покажи, — попросил я.

Савелий пожал плечами и развязал мешок. Зерно слиплось, благо плесенью пока не пахло.

— Если пойдет затхлостью — лучше не давать, — осторожно сказал я. — Даже обозным. Кишки спалит, потом всем двором замучаетесь павших закапывать.

Старик посмотрел на меня с ухмылкой:

— Знамо дело. Гниль в корыто не сыплем.

К сумеркам мне отвели закуток в пустой людской избе при конюшне. Там стояли кадка с водой и лавка, а вместо тюфяка выдали мешок с соломой. Стрелец Бельского сел на пороге, положив бердыш на колени.

Свободы мне отмерили ровно до конюшенного забора. После петли и плахи отличный был расклад.

К вечеру я уже разобрался в порядках конного двора. У дальней стены конюхи разгружали подводы с овсом, возле кузни насаживали подкову.

Лезть сюда с переустройством я пока не собирался, я тут на птичьих правах. При Конюшенном приказе кормились сотни людей: кто ведал фуражом, кто ковкой. У каждого имелась родня или покровитель по службе. Сунешься учить их жить — в лучшем случае получишь вилами в бок в темном проходе, в худшем снова окажешься у Бельского.

Савелий как раз показывал мне жеребцов после перехода, когда из соседнего ряда прибежал молодой парень:

— Дядь Савелий! Воронец мается! То ляжет, то вскочит!

Савелий сразу бросился туда, я поспешил следом.

Воронца я узнал. Прежний Сухой знал этого темно-гнедого жеребца; у заднего венчика белела отметина. Конь был своенравный и чужих к морде не подпускал, но сейчас забыл про гонор. Он то и дело оглядывался на правый бок и скреб копытом навоз. Шея и плечи блестели от липкого пота, хотя по конюшне тянул сквозняк. Жеребец натужно вытянулся, затем опустил морду к животу.

Похоже, у него начались колики. Одного этого слова для диагноза мало: причиной мог оказаться обычный спазм после сырого зерна или заворот кишок.

Один из конюхов держал Воронца за недоуздок и дергал чумбур вверх всякий раз, когда конь сгибал передние ноги.

— Пусти, — велел я. — Ведро из-под ног убери. Повалится — расшибется.

Савелий гаркнул на людей, чтобы расчистили проход, и сам перехватил повод у морды.

Я протянул коню ладонь, а когда тот обнюхал ее, огладил взмокшее плечо. Жеребец узнал руку Сухого, хотя по-прежнему косился налитым глазом. Пальцами я прижал лицевую артерию под нижней челюстью и стал считать удары. Пульс частил за шестьдесят — для крупного коня это было много.

Я оттянул верхнюю губу. Слизистая пока оставалась розовой. После нажатия на десну светлое пятно снова налилось кровью примерно за две секунды. С кровообращением пока был порядок.

Затем я наклонился и прижался ухом к левому боку сразу за последним ребром.

Конюх у недоуздка вытаращился на меня как на юродивого, но под взглядом Савелия смолчал. Жаль стетоскопа у меня нет. Слева кишечник урчал, иногда внутри переливалась жидкость.

Я перешел на правую сторону и прижался ухом в области слепой кишки. Справа было совсем тихо — плохой признак.

— Когда навоз от него брали? — спросил я Савелия.

Отвечали сразу двое. За утренний навоз они ручались, дальше никто уже не знал, от кого куча.

— Говорите по очереди и только то, что точно знаете, — оборвал я.

Я вытащил из конюхов подробности, и все выглядело паршиво. Жеребец полдня проходил под седлом и вернулся в мыле. Ему дали пару глотков, затем повели на расчистку и забыли напоить. Сена в кормушке почти не оказалось. Час назад молодой конюх пожалел голодного зверя и сыпанул двойную пайку овса.

Савелий показал мерку. Столько овса после тяжелой езды, да еще натощак, могло скрутить и здорового коня.

— Зерно откуда брал? — спросил я, повернувшись к парню.

Тот втянул голову в плечи:

— Из нижнего мешка… у стены который.

Парень взял тот самый подопревший овес. Конюхи зашумели: одни предлагали выбросить мешок, другие заговорили про дурной глаз.

— Мешок убрать и никому не давать, — сказал я. — Сырое зерно могло навредить. Конь пересох в дороге, сена не получил, потом набил кишки овсом натощак.

Савелий нахмурился:

— Думаешь, забило нутро?

— Либо корм встал колом, либо расперло его.

Воронец шумно выдохнул и опустился на колени. Конюх дернулся его поднимать, но я остановил парня рукой:

— Пусть ляжет. Только смотри, чтоб не бился.

Конь вытянулся на боку и замер на полминуты, затем судорожно попытался перевернуться через спину. Мы с Савелием навалились на повод, не дали жеребцу перевернуться и подняли его.

— Чем поить? — хмуро спросил Савелий. — Есть масло конопляное. Отец мой еще селитру с квасом давал.

— Селитру забудь. С маслом обождем: если корм встал у самого желудка или желудок уже расперло, от масла его быстрее разорвет.

Савелий огладил бороду:

— А как узнаешь, где встало?

Я буркнул ответ, старик ошарашенно уставился на меня. Да, вот такая работа у ветеринара. Грязная, вонючая, зато жизнь спасающая. Почти как у врачей, только для животных.

Глава 11

Савелий смотрел на меня так, словно впервые услышал, что коня можно осматривать еще и с той стороны. Я пожал плечами, возможно так и есть. В любом случае, профессия у меня такая.

— Пока туда лезть не стану, — добавил я. — Сначала еще посмотрим, вот если хуже будет, тогда уж выбирать не приходится.

Савелий заметно приободрился. Кажется, перспектива участвовать в моем способе обследования пугала его.

Жеребец вел себя спокойнее. После последнего приступа он тяжело дышал, низко держал голову и временами переступал задними ногами, не пытался бросаться на пол. Я снова положил ладонь ему на шею. Под мокрой шерстью ходили мышцы, от кожи тянуло теплом и потом.

— Ну что, артист, отвоевался? — пробормотал я. — Давай теперь хотя бы пять минут поживем как-нибудь скучно что ли. Мне скучные пациенты нравятся.

Воронец повернул ухо и ткнулся губами в рукав.

Я наконец-то столкнулся со на знакомой работой. Пациент тут, конечно, историю болезни не расскажет, зато все остальное покажет. Боль есть — видно. Отпустило — тоже. А если врач ошибся, спорить конь точно не станет. Максимум наступит.

За спиной заговорили коновалы. Седой мужик, которого звали Микитой, стоял на своем, при таком жаре раньше кровь пускали и иногда после этого лошади поправлялись. Второй, помоложе, требовал водить жеребца, пока тот совсем не перестанет ложиться. Савелий слушал обоих, но поглядывал на меня. Я удивленно слушал эту чушь — уже второй раз кровь пустить хотят в этом веке. Вот же душегубы.

Микита охотно вспомнил тяжелого мерина, которого несколько лет назад раздуло после нового сена. Мерин потел, бил копытом, падал. Ему пустили кровь, потом всю ночь водили, к утру живот отпустил.