До царских покоев оставалось совсем немного, когда навстречу выбежал еще один человекчеловек.

Матвей и еще один конвоир остановился.

— Что ещё?

— Государь велел скорее.

Мы двинулись дальше.

Служилый держал цепь почти у самого железного кольца. На правом запястье металл натер кожу, левую руку приходилось беречь в перевязи. После нескольких часов в порубе ноги затекли, поэтому первые ступени я прошел осторожно, стараясь не споткнуться и не доставить конвою лишнего удовольствия.

В прошлый раз меня вели сюда ночью. Тогда Александровская слобода запомнилась обрывками: огонь факелов, темные переходы, тяжелые двери, чьи-то лица. Теперь занимался ноябрьский рассвет, и впервые можно было понять, куда именно я угодил.

У крыльца дыхнуло холодомд. Ночью подморозило. На вытоптанной земле затвердели края колеи, мелкие лужи покрылись тонким льдом, а посередине двора сапоги продавливали грязь. С крыш свисали мокрые сосульки длиной в палец.

Люди уже топили печи. Над деревянными кровлями поднимался дым, местами его сыростью прижимало к крышам. За высокими срубами виднелись каменные постройки государева двора, а дальше над всем хозяйством поднимались главы храмов. В потемках я представлял слободу чуть меньше. Вокруг царских покоев кормится, служит и работает целый маленький город.

Конвоир потянул цепь. Пришлось идти.

Справа тянулся ряд деревянных служб. Под тесовыми навесами мужики разбирали привезенные дрова, складывая поленья в высокие клетки. Возле другого строения двое перекатывали бочки. Приказчик в длинном кафтане стоял рядом с дощечкой и что-то считал, криво поглядывая на каждую бочку.

Люди не сразу меня замечали. Потом один поднимал голову, шептал соседу, и уже через несколько шагов на цепь глазели все.

Старуха с корзиной остановилась возле стены и перекрестилась.

— Тот самый, — донеслось вслед.

Другой голос ответил:

— Колдун, говорят.

Возле поленницы кто-то тихо возразил:

— Какой колдун? Царевича спас.

Да уж, Арс, весело тут, однако.

За ночь двор придумал мне несколько биографий. В одной я травил государева сына, в другой спасал его по Божьему промыслу.

Матвей шел сзади и после очередного шепота буркнул:

— Не слушай.

Я и сам собирался, потому что впереди вывели лошадей.

Вот тут двор на несколько секунд перестал меня занимать.

Из широких ворот конюшенного двора конюший вывел гнедого мерина. Конь шел по подмерзшей земле, высоко ставил передние ноги и недовольно фыркал. Шерсть на груди еще хранила следы ночной влаги, под брюхом налипла солома. Следом вели серую кобылу под попоной. У нее с дыханием выходил густой пар, на ноздрях выступала влага.

Я невольно сбавил шаг. Гнедой берег левую заднюю, совсем немного. Обычный человек и не обратил бы внимания. На твердом месте конь ставил копыто нормально, а при повороте переносил чуть быстрее.

Конюший тоже заметил, остановил мерина, наклонился, провел ладонью по путу и поднял ногу.

Толковый мужик. Он расчистил копыто деревянным крючком, ощупал стрелку, потом посмотрел выше. Работал он уверенно. Я даже задержался, пока служилый опять не дернул цепь.

— Чего?

— Да конь хромает.

Он посмотрел туда.

— И что?

Матвей сзади усмехнулся:

— Вот теперь ты на себя похож.

Я промолчал.

Возле конюшен пахло сеном и навозом. Этот запах оказался первым за все время, что напомнил прежнюю жизнь чем-то нормальным. В денниках XXI века пахло почти так же, только вместо дыма от печей добавлялась химия для обработки и машинное масло.

У открытых ворот двое мальчишек тащили корзины с овсом. Один поставил свою на землю и полез ладонью внутрь. Я машинально оценил зерно. На вид чистое, сухое. Хороший корм. Рядом под навесом лежали охапки сена, и вот там один край мне уже не понравился: потемневший, слипшийся.

Если такое пролежит еще неделю в сырости, начнутся проблемы.

Хотелось подойти, растереть сено пальцами, понюхать. Вместо этого на руке висела цепь. Очень удачно сменил работу.

Дальше находилась псарня. Сперва собак выдал запах мокрой шерсти, затем из-за плетня показался псарь в овчинной шапке. Он вел на сворке двух длинноногих крупных псов. Одна собака рвалась вперед, вторая ленилась.

Арсений прежний, похоже, тоже понимал в собаках меньше, чем в конях. У первого пса на ухе белел старый рубец. Второму кто-то недавно промывал глаз: шерсть под веком была влажной, зато гноя не видно.

Псарь придержал их, пропуская нас.

Одна собака потянулась ко мне носом.

Служилый отогнал ее сапогом.

Я едва не сказал ему пару слов, потом вспомнил цепь. Пес тоже пережил оскорбление спокойно и потянулся к Матвею.

За псарней стояли хозяйственные клети и амбары, срубы подняли на высоких подклетах. Возле стен лежали жерди, рогожи, пустые короба. Мужики разгружали мешки с телеги; колеса за ночь примерзли к грязи, и двое сначала отбивали землю обухами топоров.

Телеги еще ходили. Настоящий санный путь, значит, будет позже.

Ноябрь здесь ощущался. Люди кутались в кафтаны, дворовые женщины прятали руки в рукава, лошади выпускали пар, а под ногами одновременно были лед и грязь.

Мы прошли мимо поваренного двора.

Там народу оказалось едва ли не больше, чем возле конюшен. На столе под навесом разделывали тушу. Один поварской человек работал ножом, второй собирал мясо в деревянные короба. Баба у двери скоблила миску песком или золой, потом долго ополаскивала водой. Рядом человек тащил чистое полотно.

С чистотой здесь все оказалось сложнее. Люди мылись. Посуду драили. Полотна меняли. Конюший после стойла сполоснул руки у кадки, прежде чем полез в мешок с овсом. Вот тебе и грязное средневековье. Я довольно хмыкнул.

Все выглядело чистым.

Возле колодца двое водоносов наполняли ведра. Один держал коромысло, второй опускал сосуд. Воду брали аккуратно, вокруг настелили доски, чтобы меньше месить грязь. Чуть дальше уже вылили помои в канаву.

Расстояние между чистой водой и грязной оказалось больше, чем я ожидал. Значит, порядок был. Просто его создавали опытом: что воняет, что портит воду, от чего люди чаще хворают. До микробов оставалось еще три века.

Я поймал себя на том, что перестал смотреть на слободу как на «грязное Средневековье».

Кто-то с рассвета кормил сотни людей. Кто-то чистил десятки стойл. Кто-то следил за зерном, мясом, дровами. Псарям надо было кормить собак, конюшне требовались сено и овес, государевым покоям — вода, свечи, белье.

А над всем этим стоял человек, способный одним словом отправить меня обратно в поруб.

Нас уже узнавали почти у каждого строения.

Возле амбара молодой парень проводил меня долгим взглядом и шепнул соседу:

— Заговорщик.

Через двадцать шагов женщина с узлом белья прижалась к стене и перекрестилась.

— Господи, сохрани царевича.

К кому относилась молитва, ко мне или к Ивану Ивановичу, не ясно.

Матвей сказал тихо:

— Еще день так походишь — песни складывать начнут.

Я нахмурился, не смешно так-то.

Чем ближе подходили к государевым хоромам, тем меньше становилось хозяйственного шума. Здесь уже не таскали навоз и не кричали на мальчишек. Служилые стояли у входов, посыльные говорили вполголоса. На ступенях кто-то заранее вытер грязь, возле двери лежала свежая солома для обуви.

Внутри было теплее. Мы прошли сени, потом еще один короткий переход. Запахи двора остались на одежде, а здесь пахло воском и лекарскими травами.

Меня ввели в огромную комнату. Тут горели свечи. Иван Иванович лежал у дальней стены, поверх рубахи его укрыли мехом. Рядом на низкой скамье сидел Иван Васильевич Грозный.

Да уж, с таким взглядом только смертников встречают. Ж-жуть…

Глава 8

Цепь натянули так, что аж плечо заныло. Левая рука на перевязи болтается, правое запястье до мяса о железо сбито — осматривай больного как хочешь, только стрельцу-конвоиру в плечо носом утыкайся. Иван Иванович лежал на широкой лавке под собольим одеялом. С лица он совсем спал: губы запеклись, под глазами залегла синева, словно у утопленника. Углядев меня, царевич скривился. Глаза, однако, не мутные соображает, что вокруг творится, это радует.