— Его рвало?

Матвей выругался. Начал говорить, что Сухому надо о себе думать, а не о царевиче.

— Передай Бельскому одну вещь.

Матвей сразу помрачнел.

— Нет.

— Ты еще не слышал.

— А мне и не надо. Государь велел с тобой слов не иметь, а я уже здесь дольше стою, чем следует. Богдан узнает, что я еще и советы твои понес, оба крайними будем.

— Я лекарям не указываю. Скажи только про чашу.

— Про какую еще чашу?

— Царевич выпил после осмотра. Пока лекарь раной занимался, питье уже приготовили. Потом Иван Иванович сразу воды попросил. Если сейчас хуже, пусть хотя бы того же больше не дают, пока не разберутся.

Матвей тяжело посмотрел на меня.

— Ты конями занимался, Арсений.

— Занимался.

— Вот и оставь царевичей лекарям.

Я едва не ответил, что с животным после неизвестного средства поступил бы точно так же: наблюдал и не повторял дозу вслепую. Пришлось промолчать. Матвей слишком хорошо знал прежнего Сухого.

— Передай Богдану. Решит он.

— А когда спросит, откуда я это взял?

— Скажешь, от меня.

— И он спросит, чего я с тобой разговаривал.

Тут возразить было нечего. Матвей взялся за дверь, потом остановился.

— Я тебе и так лишнего сказал. Сам тебя когда-то к Богдану притащил, потому и пришел. Еще раз меня за собой потянешь — отрекусь, понял?

— Понял.

Он приоткрыл дверь и прислушался к коридору.

— Матвей.

Тот недовольно обернулся.

— Что еще?

— Если ему хуже станет, скажи мне.

— Совсем разум потерял?

— Скажи.

Матвей сжал губы и вышел.

Снаружи задвинули засов.

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤

И да, количество «сердечек» влияет на появление внеочередной проды и вероятность расширения трилогии на большее количество томов)))

Глава 6

Ноябрь 1581 года

Я поправлял край повязки на левой руке, когда снаружи послышались шаги. Следом прошел еще кто-то, по легкой поступи и звону посуды я решил, что служанка, а затем знакомый женский голос потребовал Матвея.

— Открой малость. Я к Сухому.

— Аксинья Лукьяновна, ступай обратно. К нему никого не велено.

— Вижу, служба тебе разуму не прибавила. Я ведь не в пляс его звать пришла.

— Мне Богдан Яковлевич велел не пущать никого.

— Воду тоже нельзя?

Матвей что-то буркнул, и я невольно улыбнулся. Женщину за дверью Сухой знал хорошо. Я «вспомнил» двор с лошадьми у коновязи и ее поставленный голос, которым она могла погнать девку за бельем или заставить служилого не мешаться под ногами.

Аксинья Лукьяновна. Заодно вспомнилась еще одна занятная мелочь: Матвей рядом с ней почему-то всегда становился мямлей. То седло сам подаст, хотя рядом конюший, то за водой вызовется, то в разговор влезет, когда его никто не спрашивал.

За дверью это подтвердилось.

— Давай сюда, — проворчал Матвей. — Я сам передам.

— Еще чего. Полотно уронишь, станет грязным, потом скажешь, так и было.

— Не уроню.

— Сперва руки покажи.

Снаружи засмеялась девушка, пришедшая с Аксиньей. Матвей велел ей молчать, сдвинул засов и приоткрыл дверь. Сам же загородил проход плечом.

За ним стояла Аксинья.

Ух ты! Теперь ясно почему Сухой ее запомнил. Лет тридцать, высокая, крепкая, с густыми каштановыми волосами, которые она собрала под темным платком. Несколько прядей выбились у виска. Кожа светлая, брови темные, а совсем рядом с верхней губой — маленькая родинка, на которой невольно задерживался взгляд. Я поймал какое-то знакомое ощущение. Сухой смотрел туда же не раз.

Пришлось перевести глаза на Матвея. Тот расправил кафтан и чуть приосанился, красуется.

Ага. Значит, родинка не одному Арсению нравилась.

Аксинья заметила мой взгляд.

— Живой, стало быть.

— Пока да.

— И не скажешь, что ума прибавилось.

Говорила она грубовато и с насмешкой. Видать, давно знакомы. Матвей повернулся к ней:

— Давай вещи. И все. Государев приказ я ради вашей болтовни ломать не стану.

О, ревнует? Я сдержал ухмылку.

Она передала ему небольшой кувшин, хлеб и свернутое полотно. Девушка за ее спиной держала второй узелок и старалась заглянуть через Матвеево плечо. Аксинья велела ей отойти подальше.

— Воды теплой принесла, — сказала она мне. — Полотно чистое. Государыня велела руку обмыть. — Чуть тише она добавила, — А хлеб мой, у нее про хлеб речи не было.

Какая забота, однако. Матвей по одному передал вещи. Он мне не позволил близко подойти: выставил ладонь и дождался, пока я отступлю на шаг, прежде чем положить сверток на край лавки.

— Вот так и стой.

— Я уже понял, что дружба наша переживает тяжелые времена.

— А неча друзей подводить…

Аксинья перевела взгляд с него на меня и увидела перевязь.

— Это кто тебе устроил?

— Сам.

Она подошла чуть ближе к двери.

— Покажи.

Я приподнял предплечье. Аксинья внимательно осмотрела повязку, потом мои пальцы.

— Крепко стянул?

— В меру. Если пережать, будет хуже.

— Откуда знаешь?

Уж слишком быстро она спросила. Матвей тоже посмотрел на меня. Эх, Арс, стоит следить за языком.

— У коней ноги видел. И разбитые, и распухшие.

Аксинья пожала плечом и фыркнула.

— Ну да, коней ты и прежде больше людей любил.

Не понял. Это уже ревность, но с ее стороны? Как тут сложно, однако. Только любовных треугольников мне тут не хватало, хотя девушка была в моем вкусе.

— Кони не задают вопросы, оттого и нравятся мне.

— Потому что говорить не умеют.

Матвей кашлянул, напоминая о себе и царском приказе.

— Все. Передали — ступайте.

Аксинья собиралась повернуться, потом взглянула на мою руку еще раз.

— Елена Ивановна спрашивала, сильно тебя государь задел.

— Рука цела. Пальцы двигаются.

— Так и передать?

— Скажи, что переживу.

Она помолчала.

— Хорошо бы и ей эту ночь спокойно пережить.

Я насторожился.

— Что с ней?

Матвей недовольно выдохнул:

— Арсений…

Аксинья тоже посмотрела на него, после чего ответила сама:

— Захворала. Живот тянет. То отпустит, то опять прихватит. Девки вокруг нее бегают, бабку-повитуху зовут.

Я подошел ближе на полшага, Матвей сразу положил руку на дверь, и пришлось остановиться.

— Кровь была?

Аксинья нахмурилась.

— Какая еще кровь?

— У Елены.

— Нет.

— А ребенка чувствует?

Она смотрела на меня сердито. Во странная. Сама же начала про Елену говорит, а теперь сердится. Или провоцировала?

— Ты чего это спрашиваешь?

— Так чувствует или нет?

— Говорила, шевелится.

Можно выдыхать.

— А боль усиливается?

— Я ей в живот не залезала. — Аксинья начинала злиться, но при этом стояла и отвечала, будто она обязана была это делать. — Жалуется временами. Потом отпускает.

— Много ходит?

— А тебе с чего такая забота о бабьих делах?

Спрашивала она по делу. Я посмотрел на Матвея. Тот внимательно слушал, и по его лицу ясно, что еще несколько странных вопросов и Бельский узнает об этом. С другой сторон, я же должен знать, что не зря рисковал жизнью и смог все-таки спасти ребенка Рюриковичей.

— Бабьих дел я не знаю, — сказал я. — Со скотиной видел похожее. После удара жеребую кобылу по двору гонять никто не станет. Со стельной коровой то же самое.

Аксинья прищурилась.

— Елену рядом с коровой поставил?

— Я про живот, Аксинья. Если тянет, пусть лежит и греется. Воду давайте, следите за кровью. Если боль станет сильнее или ребенок долго совсем не даст о себе знать — зовите повитух.

— Сам, стало быть, не полезешь?

— Куда? Я людей не лечу.

Матвей отвел глаза, скрывая то ли усмешку. Аксинья продолжала смотреть на меня. Родинка у губы делала ее лицо заметнее, особенно сейчас, когда она поджала губы и пыталась решить, что делать со сведениями Сухого.