– Николеньки нема, не ночлегал дома! Сбегай к забросу…
Малка не до конца расслышала призывы сестры и вмиг пробудилась, сознавая вину за свое поступление.
* * *
– Говорил я вам, ребя, что Михей – колдун. Сунемся – завернет головы на затылок, будем следы счатать! А вы дразнились! А теперь Николька канул.
– Да не он это, а Банник, – подхватил Тимофей. – Я еще когда в окно заглядывал, чувствовал, будто баня вся скрыпит. Не любит мохнатый забав пропокойных, не нравится то ему, против евойных правил. Николька, поди, как саван отнес, вернулся за вами. А вы-то уж дома сопели. Вот и заволок Банник его за полог да заколупал… Когти-то у него… – И Тимофей растянул руки в стороны, сообщая деревенским меру когтей страшного духа.
Но не покойники и не домовые случили ненастное с Николенькой. Близкий надумал, настращал беду. Знала такое про себя Малка и сама не могла поверить, как отвратилась от добра, оказавшись враз злодейкою.
Забросом в деревне звали дом, расположенный поодаль от дороги и основной гряды деревенских построек. Теперь он стоял полуразрушен, крышу его посносило временем, стены сточила непогода, пол провалился и врос в землю. Ночью сюда редкий отваживался забрести гость, а днем ребята часто собирались на сходки: взрослых нет, спокойно и нелюдимо.
Всего год назад здесь еще жила бабка Хмара – родная Малкина кровь. То ли звали ее так, то ли имя за скверный нрав надумали, Малка в том так и не разобралась, даже когда сама стала хранить родовой секрет…
Была Хмара и неприветлива, и неговорлива. С родителями Малки общалась редко, но внучек, как оказалось, любила, а Малку, младшую, так и совсем решила оберегать.
Деревенские дети прежде часто собирались на кладбище, любили ходить под луной среди обломков жизни и стращать друг друга привычными замогильными историями. Часто они пугали друг друга старухой Хмарой. Так было и в тот первый знакомства Малки с Хмарой день.
Тимофей признавался, будто слышал, что Хмара способна заговаривать кровь, не только живую, но и стылую, подчиняя и нечисть себе на службу, а еще знала про всех и про все – что сбудется, что сотворилось и что задумано. Николенька сообщал, что однажды проходившие мимо деревни путники усмехнулись, повстречав Хмару, а она в ответ руки крестом на груди сложила и долго о чем-то своем бормотала на месте да все в землю сплевывала, недобро провожая их тяжелым взглядом. Нашли путников этих грибники в лесу через три дня, точнее, вещи повстречали поразбросанные, а людей – нет, так, говорят, и сгинули. И много еще у ребят историй неясных про Хмару было припасено, начали они уже и над Малкой в лицо насмешничать, мол, глаза у тебя в ночи как у ведьмы сияют, плещутся – поди, и заметливость впотьмах лучше, чем днем…
Так было и в тот памятный раз. Шли ребята по кладбищу, над Малкой шутили. Но тут вдруг разнесся эхом могильным неспешный шорох и ворчание шипящее. Затем пробудился хруст и скрежет, казалось, кость кто-то среди могил глодает-грызет. И вот большой серый валун, у которого приостановились деревенские, заершился, зашевелился и, возбухая ввысь, обернулся к детям старухой Хмарой.
Вся в земле, в паутине, в руках лопата. Волосы, всклокоченные до самого пояса, желтые кошачьи глаза углями горят. Побрякушки и железяки разнообразные понавешаны на платье и противно позвякивают. Как голосом своим, не отличимым от скрипа дверных петель, захрепетала Хмара, так детвора повскакивала да разбежалась.
– Куда?! Кимарики! Заговорю сей час, хто хворым станется, хто тусклым загниет, хто бранной руганью больбу себе зазывает, силы защитные истончает!
И трепетали дети как раз этих наговоров Хмары больше, чем дел ее непонятных на кладбище – то ли копала, то ли прикапывала, – главное, слово сглазное про себя не расслышать.
Метнулась было за ребятами и Малка, да провалилась по колено в яму примогильную, от времени осыпавшуюся, и застряла от ужаса, вырывая ногу против препятствия, хотя неспешно легко бы могла его обойти, не царапая кожу в кровь, не собирая раны и ссадины.
– Обожди, не рви, – недовольно проскрипела Хмара и склонилась к Малкиной ноге.
«Закусает до издоха, загрызет посередь упокоенных», – убеждала себя Малка, зажмурившись от ужаса, пока Хмара длинными, костлявыми руками вызволяла ногу из ямы.
– Заживится, затянется. Однако надо отварный намазать свет. Идем, мелкота. Не хошь? Заговорю!..
И Малка, не имея решимости противиться, увлеклась бабкой своей родной в стены обходимого прежде стороной дома, ставшего затем на долгие дни самым милым в деревне приютом.
В тепле речей Хмары, в мягкости ее прикосновений, в вязанном особливо для внучки кардигане, в иван-чае, заваренном с сушеными ягодами, медом и яблоками, находила Малка больше приветливости и внимания, чем в быстротечных разговорах на ночь с безызбывно уставшими родителями и в пустяковом вредительстве Френечки, ревновавшей младшую сестру с самого детства.
В тот первый знакомства день обработала Хмара раны и ссадины Малки, пособирала с одежды репей и, усадив внучку в мягкое кресло, пошла и себя приводить в порядок, а потом явилась на глаза уютной и опрятной старушкой, поснимавшей с себя побрякушки странные, расчесавшей в широкую косу волосы, набелившей и руки до чистоты…
Обстановка у Хмары в доме была для деревни обычной, хотя выделялась сложенной в самом углу дома по-старинному, без смазки, каменкой. Печь Хмара не использовала, но засмоленные стены хранили свидетельства прежних дней, когда топили ее по-черному, а солнечные лучи проникали в дом, сочетаясь с дымом, и становились точно копченые. У печи стояла та самая кладбищенская лопата, с которой деревенские встретили Хмару под луной, а еще на полу стелилась небольшая изгрызенная со всех сторон рогожа.
– Чяго смиряешься? Не стои́шь за сябя! – прервала размышления Малки Хмара. – У меня в твои годы могли враз охрометь али чяго похуже…
И ведунья хитро заблестела глазом, застучала посудою, зашуршала мешочками и туесками, и явились на тусклый свет сухофрукты, варенья разные и целая россыпь сахарных петушков, которых затем и сама Малка научилась варить.
– Не надо никого хрометь. Ребята годные у нас. Да, забавники. А и ты, бабушка, кажись, престранная. Переплетни, знашь, каки про тебя? А ты вона! Не жастная совсем. Зачто так дико себя ведешь, так одеваешься да и нелюдима?..
– Для острастки, для охранения… Не люблю людей… – И, увидев испуг на лице Малки, добавила Хмара: – Но той не про тябя. Ты моя кровь, мой сглаз. И мое к тебе буде всегда жалейское внимание. Лопай скорее. – И Хмара толкнула внучку в плечо, чтобы та приступала к угощениям.
– А с мамой моей почему поразладились?..
– Сама она… Сама… Сперва, конечно, и я все не могла простить дочери заурядный выбор… Когда кругом силы стихийные, непознанные, дикая мощь, густота. Был ведь у матери твоей, Малка, ведуньин дар, да растеряла она его, утопив в делах семейных. Ну а потом и сама она стала меня обегать… Село, вишь, наше торговое же испокон было. Не просто так Погостово, значит, Соборище торговое, прозывалось. Завсе тута торговали сыром, творогом и всяким подсобным. Это теперь позабывали ремесло, а давеча не только торговали, но и нагадывали: за кого замуж девка пойдет, в кого влюбится себе на счастье, а в кого – на погибель. Сыр, вишь, не просто так сворачивается, свертывается – по его узорам, дырам и плесени о жизни можно читать…
– Так то же и ничего неправедного в том. Отчего мамка-то?..
– Вишь ли, люди кругом в основном середняки, а бабка твоя Хмара силой наделена. Урожай-то ведь не только на то, что произрастает в земле, случается, но и на наши людские особенности. У нее, у натуры, знашь, какая мощь! Заталанить может. А тому, кто поперек устройства надумает чего, али разумом своим, али характером, замыслит нравничать, отделяться, порчи свои внутренние станет на свет вызволять, наоборот, натура враз от себя избавит. В зависимости мы все, в едином потоке… Так вот, мне-то больше других силы досталось. Могла и дурного человека различить, и предупредить болезного, чтобы пооберегся, а того, кто душевной хворью томим, – чтобы не надумывал недоброе. Особо искусно вызревал у меня и сыр, да творог сладкий собирался до восхищения. Но не торговала энтим я в товарных рядах, а использовала для разговора с силами верными, разъясняя приходящим и судьбу, и всякое-разное…
